Прикоснуться к безмолвной ярости - Р. А. Сэндпайпер

Я вздрогнула, но не удержалась:

— Тогда я приберегу дерзость для наших ночных разговоров, Ваша Милость.

Короткая тишина. Ветер ночи скользнул между нами.

— Мудро, — сказал он наконец.

Я замерла на мгновение, баланс качнулся и снова встал на место, и меня накрыла неприятная ясность: мои слова, хоть и звучали как насмешка, были чем-то ещё. В них проскользнула своевольная игривость. Даже флирт.

И всё же я знала, что не стану их забирать назад. Если он истолкует моё презрение как заигрывание — это только поможет моему делу. Он должен верить, что я приму его руку, если всё это вообще сработает.

Я украдкой взглянула на него, проверяя, не заметил ли он моей неуверенности. Вместо этого его глаза были затуманены, голова чуть склонена набок. Мгновение спустя он моргнул — и фокус вернулся в его взгляд.

— Она только что говорила с тобой? — вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить. — Чаэтор?

Он прищурился, потом кивнул.

— Она близко.

— У тебя взгляд… стеклянный стал, — объяснила я. — Будто ты потерялся в мыслях.

Я и сама не знала, зачем оправдываюсь, и почему чувствую такую напряжённость. Говорить с ним было мучительно, когда я была сразу всем: его смертельным врагом, притворяющимся его другим врагом, и одновременно — его возможной женой. Голова начинала болеть, а мы ещё даже не покинули лес.

После паузы он произнёс:

— Ты можешь заметить, что твои ценности и мысли меняются. Ещё один «бонус» связи.

Это задело моё любопытство.

— В каком смысле?

Он поднял взгляд к небу. Мы оба услышали ровный, тяжёлый удар крыльев, приближающийся с высоты.

— Иногда мне трудно понять, где заканчивается мой нрав и начинается Чаэтор, — сказал он. — Но я знаю, что и я, и мой отец склонны к драконьей жадности.

Странно, но я улыбнулась.

— Ты не думал, что, возможно, это просто твоя природа — брать то, что тебе не принадлежит, а не драконья? Разве не этим короли занимаются лучше всего?

Он опустил взгляд на меня. В нём мелькнуло что-то тёмное, скрытое.

— Осторожно.

Юмор испарился, и холод пробрал меня сильнее любого ветра. Он был прав — я перешла черту. Полностью. В нём было что-то, что провоцировало, лицо, с которым хотелось спорить. Было почти приятно видеть, как под его каменной маской вспыхивает хоть какая-то эмоция.

Но это была опасная игра, и играть в неё, раненой, в его же лагере, — глупость. Я могла списать это только на бессонные ночи.

Я открыла рот, чтобы снова извиниться, когда мягкий, мощный удар крыльев стал ближе, и я подняла руку, защищая лицо.

Трудно было не испытать страх. Огромные красные крылья, в этом тусклом свете почти тёмно-коричневые; гордая посадка головы, когда её лапы с чавканьем опустились в грязь. И всё же я не отступила и не спряталась, даже когда край её широкого правого крыла опустился всего в нескольких футах от меня.

Я могла только смотреть, зачарованная, как её шея изящно изогнулась, а ореховые глаза с уверенным спокойствием оценили нас обоих.

— Она прекрасна, — прошептала я.

Принц рядом со мной рассмеялся.

Я резко повернула голову — звук застал меня врасплох, впервые за многие дни. Это был первый раз, когда я слышала его смех со времён Ивенфолда, с того самого момента, когда я заметила, что Чаэтор была голодна.

Похоже, он и сам удивился этому. Он кашлянул, скрывая смех, и отвёл взгляд, снова становясь серьёзным.

— Что смешного? — спросила я.

— Ничего, — ответил он. Все следы этого смеха исчезли. — Ничего.

Я стиснула зубы, сдерживая колкость, готовую сорваться с языка. Я и так слишком много говорила этим утром.

Он подошёл к своей драконице, коснулся кожи там, где её шея переходила в грудь. Я смотрела, прижимая к себе собственного малыша.

Чаэтор вдруг резко взглянула на меня, изучая внимательнее, чем прежде. Она расправила крылья и встряхнула хвостом, и я невольно вздрогнула. В её взгляде была та же ярость, что когда-то плавила людей на месте, та, что могла бы расплавить и меня, если я оступлюсь. Я вспомнила Браскаллана, предлагающего мне свою благосклонность, и в воображении увидела, как его кожа пузырится и стекает с костей, как воск, пока он не остаётся одним скелетом. Мне стоило усилий не поёжиться.

Я прикинула, что она примерно вдвое меньше Вэллинтрис. И всё же в ней была та же королевская осанка, будто она знала, что слишком хороша для таких, как мы.

Чаэтор опустила правое крыло, расправив его так, что сустав у её спины оказался ближе к земле. Лангнатин, держась за чешую у её шеи, подтянулся и взобрался на спину, где его ждало плотное кожаное седло.

Потом он посмотрел на меня.

— Ты идёшь?

Я сглотнула. Я правда собиралась взобраться на дракона Лангнатина? На то самое существо, которое, как я когда-то верила, сожгло мои надежды и амбиции дотла? Теперь я знала глубину драконьих чувств — их эмоции были плотными и глубокими, как корни и озёра.

Мои ноги двинулись раньше, чем голова успела всё осмыслить. Я сошла с пружинящего настила в вязкую грязь, мои руки задрожали, когда я потянулась до бока Чаэтор.

Я посмотрела в её огромное око, и она посмотрела на меня — с выражением, которому я не могла подобрать имя. Я кивнула ей, как когда-то кивнула Вэллинтрис. Тогда она сместилась, опуская крыло.

Крыло убийцы знати. Ездовое животное моего врага.

Я протянула к нему руки в перчатках, будто они могли защитить меня от её возможной ярости. Подтянулась, потому что ноги были не в состоянии поднять меня так высоко, и неуклюже перевалилась через сустав крыла, изворачиваясь, чтобы не приземлиться на малыша, прижатого к груди. Из меня вырвался сдавленный выдох, когда я отчаянно зашарила руками, ища опору.

А потом — я стала невесомой.

Лангнатин схватил меня за ворот, как тонущего котёнка, и подтянул вверх, пока я не оказалась перекинутой через его колени, глядя прямо в небо. Я мотнула головой, приходя в себя, и поспешно села ровно, устраиваясь перед ним в седле.

Щёки пылали, нога пульсировала болью, а у груди шевельнулся мой тёплый комочек из крошечных крыльев и втянутых коготков. Но моя кожа так и не коснулась драконьей чешуи — и потому мне не пришлось переживать возможное злорадство Чаэтор из-за моего неуклюжего подъёма.

— Готова? — спросил Лангнатин, его руки напряглись, когда он потянулся