Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева
Это был прогресс.
Вечером, когда гости разъехались, а Лианору уложили спать, Азалия и Николас сидели в зимнем саду.
Фиалки цвели — синие, лиловые, белые, почти чёрные. Они пахли горько и сладко, как надежда, как свобода, как любовь, которую они нашли на руинах проклятия.
— Ты знаешь, — сказала Азалия. — Я иногда думаю: а что, если бы я не вернулась? Что, если бы я уехала в Файервид, как ты хотел?
— Ты бы не уехала, — сказал он.
— Почему ты так уверен?
— Потому что ты — Азалия, — ответил он. — Ты не сдаёшься. Даже когда хочешь сдаться. Даже когда думаешь, что сдалась. Ты борешься. До последнего.
— А если бы я всё-таки уехала? — спросила она.
— Я бы умер, — сказал он. — Не от проклятия. От тоски. Или нашёл бы тебя. Прошёл бы пешком через всю страну, если бы понадобилось.
— Ты бы не прошёл, — усмехнулась она. — Ты не знаешь дороги на юг.
— Я бы узнал, — ответил он. — Ради тебя — узнал бы.
Она положила голову ему на плечо.
— Ты идиот, — сказала она.
— Я знаю, — ответил он. — Ты уже говорила.
Они сидели молча.
Смотрели на фиалки.
Слушали, как ветер гуляет по замку — не воет, как раньше, а поёт. Тихо, почти ласково.
— Спасибо, — сказала она.
— За что? — спросил он.
— За то, что не отпустил меня, — ответила она. — За то, что боролся. За то, что верил в меня, даже когда я не верила в себя.
— Ты заслужила, — сказал он. — Всё. И даже больше.
Он поцеловал её в макушку.
Она закрыла глаза.
И в этот момент — в тишине, в темноте, среди фиалок и звёзд — она поняла, что такое счастье.
Это не когда всё хорошо.
Счастье — когда плохое позади. Когда боль ушла. Когда страх умер. Когда остались только вы — двое, которые выжили, которые полюбили, которые нашли друг друга в этом хаосе, который называется жизнь.
— Николас, — позвала она.
— Да?
— Ты боишься смерти? — спросила она.
— Раньше — боялся, — ответил он. — Сейчас — нет. Потому что я уже умирал. И воскрес. Твоими руками.
— Твоими, — поправила она. — Ты воскрес сам. Я просто помогла.
— Ты — моя жизнь, — сказал он. — Без тебя я не воскрес бы.
Она прижалась к нему крепче.
— Оставайся со мной, — попросила она. — Навсегда.
— Навсегда — это долго, — ответил он. — Но я попробую.
Он поцеловал её.
И фиалки вокруг них зацвели ярче — будто радовались за них.
Будто знали, что проклятие больше не вернётся.
Ночью Азалия не спала.
Она лежала в кровати, смотрела на потолок и слушала, как дышит Николас рядом. Ровно, спокойно, без тех хрипов и всхлипов, которые были раньше. Проклятие ушло. Тело его больше не страдало. Только сердце иногда давало сбои — память о том, что он пережил.
Она думала о будущем.
О том, каким оно будет — без проклятия, без страха, без теней на стенах. О том, как вырастет Лианора — будет ли она гордой и упрямой, как мать, или тихой и задумчивой, как отец. О том, сколько ещё дней, месяцев, лет у них впереди.
— Не спишь? — спросил он.
— Не сплю, — ответила она.
— О чём думаешь?
— О будущем, — сказала она. — О том, что будет с нами.
— Всё будет хорошо, — сказал он.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что мы вместе, — ответил он. — Потому что мы справились с проклятием — справимся и с обычной жизнью. Она не страшнее проклятий. Просто — другая.
— Другая, — повторила она. — Я боюсь обычной жизни.
— Чего в ней бояться?
— Что она будет скучной, — призналась она. — Что мы привыкнем друг к другу и перестанем чувствовать. Что любовь уйдёт, как уходит всё в этом мире.
Он повернулся к ней.
Взял её за руку.
— Любовь не уходит, — сказал он. — Она меняется. Из огня превращается в тепло. Из бури — в тихий ветер. Из проклятия — в благословение.
— Ты говоришь как поэт, — усмехнулась она.
— Я чувствую как поэт, — ответил он. — Когда рядом с тобой.
Она прижалась к нему.
— Обещай мне кое-что, — сказала она.
— Что?
— Что если я умру раньше тебя — ты не последуешь за мной сразу. Поживёшь. Для Лианоры. Для себя. Для тех, кто останется.
Он молчал.
Долго.
— Обещаю, — сказал он. — Но только если ты пообещаешь то же самое.
— Обещаю, — сказала она.
— Врёшь, — сказал он.
— Вру, — согласилась она. — Но я стараюсь быть честной.
— Это главное, — сказал он. — Стараться.
Он поцеловал её в лоб.
Она закрыла глаза.
И уснула — спокойно, без снов, без страхов.
Впервые за долгое время.
Утром Азалия проснулась от того, что Лианора плакала в соседней комнате.
— Я сам, — сказал Николас, вставая с кровати. — Поспи ещё.
— Не хочу спать, — ответила она. — Хочу быть с вами.
Он улыбнулся.
— Тогда иди. Но сначала — поцелуй.
Она поцеловала его.
Коротко, по-утреннему, но тепло.
— Готов, — сказала она.
— Готов, — ответил он.
Они вышли в детскую.
Лианора сидела в кроватке, растрёпанная, красная от крика, с мокрыми щеками. Увидев родителей, замолчала — на секунду, чтобы набрать воздух для следующего вопля.
— Тише, маленькая, — сказал Николас, беря дочь на руки. — Папа здесь.
Девочка всхлипнула — и прижалась к нему, уткнувшись носом в шею.
— Она тебя любит, — сказала Азалия.
— Она любит нас обоих, — поправил он. — Просто я лучше пахну.
— Ты пахнешь конюшней, — усмехнулась она.
— А ты — фиалками, — ответил он. — Но пахнешь, когда спишь.
Она взяла дочь у него из рук.
Лианора улыбнулась — беззубым ртом, счастливая, что её держит мама.
— Ты моя медная головка, — прошептала Азалия. — Ты моя седая прядь. Ты моя жизнь.
— И моя, — сказал Николас, обнимая их обеих.
Они стояли так — посреди детской, среди игрушек и пелёнок, в утреннем свете, который пробивался сквозь шторы.
И это было счастье.
Не громкое, не яркое, не на грани смерти и жизни.
Простое. Тёплое. Настоящее.
— Я люблю вас, — сказал Николас.
— Мы знаем, — ответила Азалия.
— Знаете, но всё равно приятно слышать, — сказал он.
— Приятно, — согласилась она.
Она поцеловала его — долго, нежно, как в тот вечер, когда проклятие сломалось.
И фиалки на подоконнике зацвели ярче.
Будто радовались за них.
Будто знали, что всё будет хорошо.
После завтрака они пошли гулять.
Замок Бейвуд утопал в садах — тех самых, которые Николас разбил за два года. Яблони, груши, вишни — всё цвело, благоухало, радовало глаз. Азалия никогда не думала, что север может быть таким красивым.
— Ты знаешь, — сказала она. — Я хочу, чтобы Лианора выросла здесь.
— Здесь