Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева
— Не бойся, — сказала она. — Это не больно.
— Я не боюсь боли, — ответил он. — Я боюсь потерять тебя.
— Не потеряешь, — сказала она. — Я никуда не уйду.
Она провела лезвием по своей ладони — быстрым, точным движением. Кровь выступила алыми каплями — горячая, живая, пахнущая железом и чем-то сладким, как фиалки.
Потом она порезала его — там же, на груди, над сердцем. Он не вздрогнул. Только сжал челюсти и закрыл глаза.
— Смотри на меня, — приказала она.
Он открыл глаза.
Она прижала свою раненую ладонь к его ране.
Кровь смешалась.
— Я, Азалия де Файервид, дочь Огненного Рода, — сказала она, глядя ему в глаза. — Пишу своё истинное имя на твоей груди. Над твоим сердцем. Чтобы оно стало частью тебя. Как ты стал частью меня.
Она начала рисовать — пальцем, обмакнутым в их общую кровь. Буква за буквой. Руна за руной. Имя за именем.
А-З-А-Л-И-Я.
Не графиня Бейвуд. Не леди севера. Не жена, купленная за земли и золото.
Просто — Азалия.
Дочь Файервида.
Женщина, которая пришла, чтобы убить, а осталась, чтобы любить.
Николас стоял неподвижно, как статуя. Только его сердце билось под её пальцами — быстро, неровно, испуганно.
— Всё, — сказала она, закончив.
Она убрала руку.
Его грудь была красной — от крови, от её имени, от их общей магии, которая начинала работать, просачиваясь сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, к самому сердцу проклятия.
— Теперь ты часть меня, — сказал он. — Навсегда.
— Я всегда была частью тебя, — ответила она. — Ты просто боялся это признать.
Он хотел что-то сказать — но не успел.
Проклятие проснулось.
Оно ударило — не извне, как в прошлый раз. Изнутри. Из его груди, из её пальцев, из смешанной крови на его коже.
Тени на стенах зашевелились. Волки за окном завыли — громко, тоскливо, безнадёжно. Свечи погасли. Огонь в камине умер.
Они остались в темноте — только вдвоём, только кровь, только имя, которое она написала на его сердце.
— Что происходит? — спросил он.
— Проклятие чувствует нас, — ответила она. — Оно борется. Не даёт обряду завершиться.
— Что делать?
— Не знаю, — ответила она. — Но мы должны закончить.
— Как?
Она смотрела на него.
В темноте его глаза светились — не человеческим светом, чем-то другим. Той синевой, которую она видела в день свадьбы. Той пустотой, которая оказалась не пустотой, а болью. Не болью — любовью.
— Ты должен попросить меня, — сказала она.
— О чём?
— Прокляни меня, — сказала она. — По-настоящему. Искренне. За то, что украл тебя. За то, что заставил тебя чувствовать то, чего ты не хотела. За то, что впустил меня в свою жизнь, в своё сердце, в свою душу.
Он смотрел на неё.
— Ты хочешь, чтобы я проклял тебя? — переспросил он.
— Да, — ответила она. — Но не ненавистью. Любовью.
— Любовью нельзя проклясть, — сказал он.
— Можно, — ответила она. — Если любить так сильно, что это становится ядом. Если любить до смерти. Если любить вопреки всему — проклятию, теням, страху, себе.
Он молчал.
Долго.
Так долго, что она услышала, как её сердце бьётся в унисон с его. Как кровь течёт по венам — её, его, их общая. Как тени на стенах затихают, подчиняясь чему-то большему, чем проклятие.
— Азалия, — сказал он. — Я не могу тебя проклясть. Я люблю тебя. Даже сейчас. Даже после всего, что ты сделала.
— Тогда позволь мне проклясть тебя, — сказала она. — Я умею.
Она подошла к нему.
Встала на цыпочки.
Обхватила его лицо руками — окровавленными, дрожащими.
— Я проклинаю тебя, Николас Бейвуд, — сказала она.
И поцеловала его.
Не в щёку, как тогда, в библиотеке. Не в лоб, как прощание. В губы.
Глубоко. Долго. Так, как целуют только перед смертью. Или перед жизнью — новой, другой, той, которую они не знали никогда.
Сначала он замер — не двигался, не дышал, только смотрел на неё широко открытыми глазами. А потом — обнял. Прижал к себе. Ответил на поцелуй — нежно, отчаянно, безнадёжно.
Они целовались в темноте, среди теней и волчьих шкур, среди древних проклятий и старой крови. Они целовались, будто завтра не наступит. Будто они уже умерли и теперь живут где-то между мирами — там, где нет проклятий, нет страха, есть только они.
Азалия отстранилась первой.
— Я проклинаю тебя своей любовью, — сказала она. — Я буду любить тебя так сильно, что ты никогда не умрёшь спокойно. Ты будешь просыпаться по ночам и думать обо мне. Ты будешь искать меня в каждом лице, в каждом запахе, в каждом звуке. Ты будешь жить — даже когда захочешь умереть. Потому что я не отпущу тебя. Никогда. Слышишь? Никогда.
Она говорила, а слёзы текли по её щекам — горячие, настоящие, не наигранные.
— Проклятие не выдерживает честной силы, — сказала она. — Ты говорил. Я проверю.
Она поцеловала его снова.
И в этот момент — в момент поцелуя, в момент проклятия, в момент любви — что-то сломалось.
Не в них.
Вокруг них.
Тени на стенах закричали — высоко, тонко, как умирающие звери. А потом исчезли. Растворились. Словно их никогда не было. Волки за окном замолчали — разом, как по команде. Свечи зажглись сами собой — десятки, сотни свечей, которых здесь не было раньше. Огонь в камине взревел — ярко, жарко, почти ослепительно.
Проклятие умирало.
Азалия чувствовала это — как оно отпускает его грудь, как вытекает из его крови, как покидает камни замка, оставляя их чистыми, свободными, обыкновенными.
Николас пошатнулся.
Она поддержала его — обняла, прижала к себе, чувствуя, как он тяжело дышит, как его сердце бьётся — ровно, сильно, не так, как раньше.
— Живой, — прошептала она. — Ты живой.
— Живой, — повторил он, не веря своим словам.
Он поднял руки к лицу — они больше не дрожали. Опустил их. Сжал в кулаки. Разжал.
— Я жив, — сказал он. — Проклятие… его нет. Я чувствую. Оно ушло.
— Ушло, — кивнула Азалия.
— Как? — спросил он. — Как ты это сделала?
— Я не делала, — ответила она. — Это сделала любовь. Та самая, которую я боялась. Которую отрицала. Которую пыталась убить своей местью.
— Твоя месть была жестокой, — сказал он.
— Я знаю, — кивнула она. — Прости.
— Прощаю, — сказал он.
Она смотрела на него.
На его седые виски — они стали темнее? Или ей показалось? На его руки — они больше не дрожали. На его глаза — синие, чистые, без той пустоты, которая была там раньше.