Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл

Я смотрела на нее и впервые ясно почувствовала: эта женщина не враг в привычном смысле. Ей не нужно мое падение ради удовольствия. Ей нужно спокойствие рода, и если для него придется утопить одну женщину — она сделает это не дрогнув.

— Вы тоже считаете Эстеру истинной? — спросила я.

Иара выдержала паузу слишком долгую для невинного ответа.

— Я считаю, что сегодня ее признали перед родом.

— Это не одно и то же.

— Для большинства людей — одно.

— А для вас?

Она не ответила.

Тишина в комнате стала почти осязаемой. За окном кричали птицы на карнизах, где-то далеко хлопнула дверь, а я вдруг отчетливо поняла: никто из сидящих здесь не собирается объяснять мне правду. Меня пришли не утешить и не убедить. Меня пришли упаковать.

— Я не перееду в восточное крыло, — сказала я.

Распорядитель резко выпрямился.

— Боюсь, это не обсуждается.

— Тогда бойтесь лучше.

— Элинар, — произнесла Иара уже жестче. — Не заставляйте меня применять власть дома.

— А вы заставьте. Пусть весь дворец увидит, как далеко вы готовы зайти после сегодняшнего спектакля.

Она смотрела на меня долго. Потом неожиданно устало выдохнула.

— Что вы хотите?

Вот он. Настоящий вопрос.

Не «как утешить». Не «как сохранить лицо». А чем меня можно купить, чтобы я не мешала им жить дальше.

— Ничего из того, что вы готовы предложить, — сказала я.

— Все люди чего-то хотят.

— Хорошо. Тогда слушайте. Я остаюсь в своих комнатах. Я присутствую на вечернем ужине. И никто не будет больше распоряжаться моими вещами без моего ведома.

Распорядитель почти задохнулся от возмущения.

— Это невозможно.

— Почему? Потому что вам будет неловко смотреть, как я сижу слишком близко к женщине в моем платье?

— Потому что дом уже признал…

— Дом сегодня признал ложь, которую ему подали как торжество, — отрезала я. — И я пока еще не решила, насколько громко буду напоминать об этом окружающим.

Иара прищурилась. В ее взгляде впервые мелькнуло не раздражение — интерес.

— Вы угрожаете?

— Я просто объясняю, что не исчезну так удобно, как вам хотелось.

Она медленно поднялась. Даже в возрасте в ней оставалось что-то от большой хищной птицы: плавность, за которой скрыта жесткость клюва.

— Ужин вы посетите, — сказала она. — В своих комнатах останетесь до завтрашнего утра. Но если вы сорвете хоть один обряд…

— Мне не нужно ничего срывать, — перебила я. — Некоторые вещи уже разваливаются сами.

Ее взгляд стал колючим.

— Вы опаснее, чем я думала.

— А вы надеялись, что меня воспитывали только для покорности?

На это она не ответила.

Когда я вышла из синей гостиной, сердце билось так сильно, будто я только что не спорила словами, а дралась. Но вместе с этим пришло и что-то еще — первое настоящее ощущение опоры. Они ждали слез. Или истерики. Или бегства. Они были готовы к униженной девушке. К тихой. К сломанной. Но они не знали, что делать с женщиной, которая после публичного позора начинает считать ходы.

Я вернулась в северное крыло не напрямую, а через внутреннюю лестницу, где обычно ходили только старшие служанки и воспитатели. Хотелось увидеть, как быстро дворец переваривает новости. И он переваривал жадно. В одной нише две прачки, увидев меня, мгновенно замолчали. На пролете ниже кухонный мальчишка так засмотрелся, что уронил связку ложек. Одна старая нянька прижала пальцы к губам и отвела глаза — то ли из жалости, то ли из суеверного страха перед тем, кого уже объявили лишним, но кто почему-то все еще идет по главным лестницам.

У дверей моих покоев стояли две незнакомые служанки. Слишком взрослые, слишком собранные, слишком чужие.

— Кто вас поставил сюда? — спросила я.

— Нам велено служить новой… — одна из них осеклась. — Леди Эстере, когда она прибудет в эти комнаты после ужина.

На одну секунду я просто смотрела на них. Потом медленно улыбнулась.

— Как интересно. А вы уверены, что прибудет именно она?

Они переглянулись.

Я распахнула дверь сама и вошла внутрь.

Комната уже была наполовину переделана. С моего дивана исчез плед, который много лет лежал там зимними вечерами. На подзеркальном столике появился чужой флакон духов — сладкий, приторный, явно не мой. Мою шкатулку с письмами убрали. Две из трех картин со стен сняли. На кровати лежало новое покрывало, светлее прежнего, будто даже ткани в этом доме спешили подстроиться под более удобную хозяйку.

И тогда я впервые за весь день по-настоящему разозлилась телом, а не разумом.

Я подошла к столику, взяла чужой флакон и с силой швырнула его в камин. Стекло разлетелось, сладкий запах мгновенно стал удушающим.

Потом сорвала светлое покрывало с кровати, бросила его на пол и наступила сверху каблуком.

— Верните все обратно, — сказала я, даже не оборачиваясь. — Сейчас же.

Сзади никто не пошевелился.

Я повернулась. Обе служанки стояли в дверях белее полотна.

— Я не люблю повторять.

— Но нам приказали…

— А я здесь пока еще живу. Или вы хотите, чтобы я пошла к леди-матроне и вслух спросила, почему мои комнаты отдали раньше, чем закончился обряд?

Этого оказалось достаточно. Одна из них тут же бросилась к шкафу, другая — к комоду. Хорошо. Значит, еще не все во дворце забыли, что я могу быть опасной не только как униженная женщина, но и как женщина, которая слишком долго знала этот дом изнутри.

Я опустилась в кресло и закрыла глаза на несколько секунд. Только на несколько. А когда открыла, увидела у камина маленький отблеск.

На ковре, рядом с осколками флакона, лежал клочок золотистой ткани. Не из покрывала, не из шторы, не из моего серого платья. Тонкий, дорогой, с узором в виде вытянутых чешуек.

Я подняла его.

Это был кусочек внутренней подкладки церемониального чехла для родового кольца.

Того самого, в котором кольцо должно было ждать обряда до последней минуты.

Но кольцо сегодня оказалось на руке Эстеры слишком рано.

Я смотрела на ткань, и внутри меня медленно, с пугающей точностью, собиралась новая мысль.

Кто-то был в моих комнатах не просто для того, чтобы вычистить отсюда мое прошлое.

Кто-то приходил сюда готовить церемонию.

И, возможно, спрятал след слишком поспешно.

Я сжала ткань в ладони.