Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Азалия смотрела в окно и чувствовала, как что-то внутри неё умирает.

Не любовь — она не знала, была ли там любовь. Что-то другое. Жизнь, может быть. Или душа. Или та часть её, которая всё ещё верила, что она — хороший человек.

Медальон на запястье пульсировал — слабо, едва заметно, но она чувствовала. Он был жив. Он страдал. Он ждал её возвращения — хотя знал, что она не вернётся.

— Ваша милость, — позвала Элли. — Вы в порядке?

— Да, — ответила Азалия. — Всё хорошо.

Это была ложь. Такая же грязная, как ложь о беременности. Такая же страшная, как ложь о любви. Азалия привыкла лгать. Она лгала отцу, матери, сёстрам, слугам. Она лгала себе. Но эта ложь была последней — она чувствовала. Если она скажет ещё хоть одно неправдивое слово, то рассыплется на куски, как старая ваза, которую склеивали слишком много раз.

— Остановите карету, — сказала она.

Кучер осадил лошадей. Элли уставилась на неё с испугом.

— Ваша милость?..

— Я возвращаюсь, — сказала Азалия. — В Бейвуд.

— Но граф…

— Я знаю, что граф сказал, — перебила Азалия. — Но я не могу… Я не могу уехать. Не так.

Она открыла дверцу, спрыгнула на мокрую землю. Холодный ветер ударил в лицо. Дождь промочил платье за секунду. Элли выскочила следом.

— Ваша милость, вы простудитесь!

— Мне всё равно, — сказала Азалия. — Поворачивайте карету. Мы едем обратно.

— Но граф…

— Я сама поговорю с графом.

Кучер смотрел на неё с сомнением. Он был старым, морщинистым, с руками, привыкшими к вожжам, и глазами, привыкшими к подчинению. Но сейчас он не знал, кому подчиняться — графине, которая плакала под дождём, или приказу графа, который был твёрдым, как камень.

— Поворачивайте, — повторила Азалия. — Это приказ.

Кучер кивнул — медленно, неохотно — и начал разворачивать лошадей.

Азалия забралась обратно в карету.

Элли села рядом, дрожа от холода и страха.

— Ваша милость, — сказала она. — Зачем вы это делаете?

— Потому что я не могу жить с этой ложью, — ответила Азалия. — Потому что если я уеду сейчас, то возненавижу себя до конца жизни. Потому что…

Она замолчала.

Потому что я люблю его, — подумала она. — Люблю. Вопреки всему. Вопреки проклятию. Вопреки себе.

Но она не сказала этого вслух.

Сказать «люблю» означало признать своё поражение. Сдаться. Перестать бороться. Стать как все женщины, которые выходят замуж и покорно ждут, когда их полюбят в ответ.

Азалия не хотела быть как все.

Но она не хотела быть чудовищем, которое убивает любовь своими руками.

Карета развернулась.

Лошади понеслись обратно — к серому замку, к волкам, к теням, к нему.

Николас встретил её в большом зале.

Он сидел у камина — в кресле, которое она ненавидела (слишком мягкое, слишком женское) — и смотрел на огонь. В его руке была её перчатка — красная, с вышитым драконом, та самая, которую она обронила в день их первой встречи. Он гладил её пальцами, как слепой — ищуще, отчаянно, безнадёжно.

— Ты вернулась, — сказал он, не оборачиваясь.

— Ты знал? — спросила она, входя в зал.

— Чувствовал, — ответил он. — Медальон. Он связан со мной. Я знал, что ты повернула обратно, ещё до того, как кучер развернул лошадей.

Она подошла ближе.

Остановилась в двух шагах от его кресла.

— Зачем ты вернулась? — спросил он.

Он всё ещё не смотрел на неё. Смотрел на огонь, на перчатку, на свои руки — куда угодно, только не на неё.

— Чтобы сказать правду, — ответила Азалия.

— Какую?

— Я не беременна.

Он замер.

Перчатка выпала из его рук. Упала на пол — красная, яркая, как пятно крови на сером камне.

— Что? — переспросил он. Голос его был чужим — тихим, сломанным, как у человека, которого ударили ножом в спину.

— Я не беременна, — повторила Азалия. — Это была ложь. Вся сцена — ложь. Ребёнок — ложь. Твои слёзы — правда. Мои — нет.

Николас медленно повернулся к ней.

Его лицо — она видела это — менялось на глазах. Не бледнело — оно было уже серым, почти пепельным. Не каменело — оно было уже мёртвым. Что-то другое происходило с ним. Что-то страшное. Что-то необратимое.

— Зачем? — спросил он.

— Я хотела сломать тебя, — сказала Азалия. — Наказать за то, что ты женился на мне. За то, что привёз сюда. За то, что заставил меня чувствовать то, чего я не хотела чувствовать.

Он смотрел на неё.

Долго.

Так долго, что огонь в камине успел погаснуть — или ей только показалось.

А потом он засмеялся.

Николас Бейвуд, граф севера, носитель древнего проклятия, мужчина, который не улыбался годами — он засмеялся. Горько. Надрывно. Страшно. Как смеются люди, которым больше нечего терять. Как смеются те, кто стоит на краю пропасти и смотрит вниз.

— Ты хотела меня сломать, — сказал он между приступами смеха. — Ты хотела меня наказать. За то, что я люблю тебя. За то, что я женился на тебе. За то, что я привёз тебя сюда. За то, что я дышу с тобой одним воздухом. Ты хотела сломать меня — и ты сломала, Азалия. Ты победила. Мои поздравления.

Он встал.

Подошёл к ней — близко, почти вплотную.

— Ты сломала меня, — повторил он. — Так, как не могло сломать никакое проклятие. Потому что проклятие — это внешнее. А ты — ты внутри меня. В каждой клетке. В каждой мысли. В каждом вздохе. И ты взяла нож — свои слова, слёзы, свою жестокую игру — и вонзила его мне в сердце.

Он взял её за руку — нежно, как раньше. Прижал к своей груди. Там, где сердце.

— Чувствуешь? — спросил он.

Она чувствовала. Его сердце билось — неровно, слабо, как у птицы, попавшей в силк. Как у человека, который умирает.

— Ты убиваешь меня, Азалия, — сказал он. — Не проклятие. Ты. Своей ложью. Своей жестокостью. Своей местью.

Он отпустил её руку.

Отошёл к окну.

— Я согласен на развод, — сказал он. — Уходи. Завтра же утром. Я подпишу любые бумаги. Отдам любые земли. Ты будешь свободна. Проклятие умрёт со мной. Твоя семья будет в безопасности. Ты — тоже.

— А ты? — спросила она.

— А я умру, — ответил он. — Не от проклятия. От себя. Потому что без тебя не хочу жить.

Он говорил это спокойно, ровно, будто обсуждал погоду или цены на зерно. Как человек, который принял решение и не собирается его менять.

Азалия смотрела на него.

На его спину — прямую, напряжённую, как струна. На его руки