Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее - Алена Шашкова
— А то что? — он вздыхает. — Она свободна. Не замужем. Умна, остра на язык и удивительно красива, когда злится. Если ты не собираешься ничего делать, почему я должен отступать?
Я резко разворачиваюсь. Я хватаю его за грудки, впечатывая спиной в стену. Зрачки сужаются до тонких щелей, зрение окрашивается в золотистый спектр.
— Не смей, — шиплю я прямо ему в лицо. Кожа на скулах горит, покрываясь чешуей. — Не смей ее трогать. Она под моей защитой.
Рейнар не сопротивляется. Он смотрит на мое искаженное трансформацией лицо, и его губы медленно растягиваются в довольной, победоносной ухмылке.
— Вот оно, — тихо говорит он, ничуть не испугавшись. — Я уж думал, ты совсем заморозил себя заживо, Кайан.
Я тяжело дышу, осознавая, что он только что сделал. Я медленно разжимаю пальцы, отпуская его воротник. Делаю шаг назад, гася пламя внутри. Чешуя неохотно растворяется.
Рейнар поправляет камзол.
— Они требуют отчет, Коготь, — мрачно говорит друг. — Они хотят ее посадить. Ты им мешаешь. Мне сообщили, что кто-то пытается добиться твоего отстранения.
Глава 27
Я лежу под двумя слоями колючих одеял, вслушиваясь в завывание ветра за окном и тихое потрескивание дров в камине. В ногах раздается хруст и чавканье, Бродяга ерзает, пытаясь устроиться.
— Накрошишь мне в постель, будешь спать на полу, — предупреждаю я.
— Не будь занудой, — ворчит он. — К тому же ты разве не скажешь мне спасибо?
Я удивленно смотрю на зверька.
— За крошки, которые потом будут впиваться в бока? — переспрашиваю, чуть-чуть сдвигаясь, чтобы погреть замерзшие ступни о теплое тело Бродяги.
— Я тебя сегодня защищал! От этого наглого дракона с тростью! — возмущается енот.
— Защищал? Он вроде мне не угрожал ничем, — задумчиво тяну я.
— Но как он на тебя смотрел! Как будто ты последняя булочка, которую надо стянуть со стола, — бормочет, забывая о своей сушке Бродяга. — А ты не его булочка.
Я закашливаюсь и чуть-чуть пихаю мохнатый бок. С булками меня еще точно не сравнивали! Да и формы у меня не те, чтобы быть на нее похожей — вон кожа прозрачная почти, где уж там достойные округлости взять.
— Я ничья, — восклицаю я. — И тем более не булочка.
— Булочка. Для шадхара. Причем самая сладкая и нужная, — снова чавкая, рассуждает Бродяга, а я, кажется, краснею, как девица. — Это вот знаешь… Лежит иногда на столе последний кусок вяленого мяса… И так манит… И понимаешь, что никому и ни за что на свете ты этот кусок уже не отдашь. Биться будешь, кусаться, царапаться…
— Так, философ доморощенный, — перебиваю его я. — Заканчивай свои рассуждения и давай уже спать, а то завтра работы невпроворот.
— Свет выключи, — ворчит енот. — Спать невозможно, приходится закапываться.
— Ну спи тогда в другом месте, — отвечаю я. — Лампа останется гореть.
— Вот тебе делать нечего, — доносится голос из-под одеял. — В темноте лучше высыпаешься.
— Я в темноте вообще не высыпаюсь, — отвечаю я.
Устраиваюсь на боку, приобнимая одну из подушек и вглядываюсь в пляску затухающего в камине огня. За стеной едва слышится напряженный разговор, которого я не могу разобрать. Потом внезапный удар в стену, от которого с потолка сыпется штукатурка, заставляет вздрогнуть.
Я подскакиваюю на кровати, собираясь кинуться проверять.
— Делят, — как будто невзначай замечает енот.
— Что? Эфиролиты? — удивленно спрашиваю я.
— Тебя.
— Не говори чепухи, — огрызаюсь я, все еще рассматривая крошки штукатурки на полу.
— Хочешь — иди проверь, — бормочет енот. — А лучше ложись спать. Сама же говорила…
Говорила. Да только в голове и на душе сейчас словно в стакане, где со дна подняли всю муть.
Нужно успокоиться. Нужно спать, а не думать о том, как блестят на свету серебряные пряди в черных волосах, когда Кайан наклоняется ко мне. Не о том, как он пахнет металлом и хвоей.
Он пугает до дрожи, выводит из себя своей ледяной отстраненностью, но стоит мне вспомнить, как наши губы соприкоснулись, как сердце делает кульбит и замирает где-то в горле.
Он ведь ответил на секунду. Я точно помню этот судорожный вздох, прежде чем он отстранился и снова нацепил свою маску «Главного шадхара».
— Опять вздыхаешь о своем драконе так, что у меня шерсть на загривке шевелится? — раздается сдавленное кряхтение из изножья кровати.
— Я не вздыхаю о нем, — вру я.
— Ага! Уже даже не возражаешь, что он твой? — продолжает свои провокации енот.
— Сброшу на пол, — предупреждаю я. — Я вздыхаю, что мне нужен спирт. Без него я не сделаю нормальные лекарства. А не из чего.
— Спирт, спирт… — передразнивает енот, высовывая мордочку. — Осторожнее с ним, хозяйка.
— Со спиртом, которого нет?
— С драконом! Он же тебя сожрет и не подавится. Хотя… — Бродяга прищуривается. — За таким как за каменной стеной. Если эта стена на тебя не обрушится.
— Ты угомонишься или нет? — я все же делаю попытку спихнуть Бродягу на пол.
— Понял-понял! — фыркает енот, смахивая крошки на мое одеяло. — Из чего его делать, этот твой спирт?
Я устраиваюсь на спине, заложив руки за голову и старательно погружаюсь в теорию перегонки. Бродяга, на удивление, внимательно слушает и даже не жует.
— То есть ты хочешь сказать, что из всякой скисшей ерунды можно сделать что-то нужное? — он наклоняет голову и смотрит своими глазками-бусинками на меня.
— Ну не из всякой, — фыркаю я. — Только из определенной, я же рассказывала.