Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Николас встал.

Медленно.

Он был огромным — в этом зале, за этим столом, при этом тусклом свете — он казался великаном.

— Я не ревнив, графиня, — сказал он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше силы, чем в крике других мужчин. — Я опасен, когда безразличен.

Он подошёл ко мне.

Так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке.

— Сегодня утром я был безразличен, когда подписывал приказ об увольнении капитана, — сказал он. — Я не чувствовал ничего. Ни гнева. Ни ревности. Ни желания наказать его. Я просто понял, что он отвлекает тебя от того, что важно. И убрал его.

Я смотрела в его глаза.

В них не было пустоты.

В них была тьма.

Глубокая, холодная, расчётливая тьма человека, который привык решать проблемы, не повышая голоса.

— Ты чудовище, — прошептала я.

— Я тот, кто пытается нас спасти, — ответил он. — Но если тебе нужен монстр, Азалия, я могу им стать. Только скажи.

Он развернулся и вышел из зала, оставив меня одну.

Я стояла посреди огромной пустой комнаты, окружённая волчьими шкурами и мёртвыми глазами на гербах.

И дрожала.

Не от холода.

От ярости.

—

Я была в бешенстве.

Не потому, что он уволил Рональда — честно говоря, капитан был милым, но я не испытывала к нему ничего, кроме симпатии. Не потому, что он отчитал меня — я слышала и не такие отповеди от матери.

Я была в бешенстве, потому что он не сделал того, что я ожидала.

Я ожидала скандала. Крика. Угроз. Может быть, даже удара — не по мне, по стене, по столу, по чему-нибудь, что показало бы его истинное лицо.

Я ожидала, что он покажет себя чудовищем.

Чтобы я могла его ненавидеть.

Чтобы я могла забыть о его седых волосах, о его дрожащих руках, о его голосе, когда он говорил: «Я не хочу твоей смерти».

Вместо этого он был спокоен. Холоден. Расчётлив.

Он уволил человека тихо, без криков, без свидетелей.

И сказал: «Я опасен, когда безразличен».

Это была не угроза. Это была констатация факта.

И это было страшнее, чем любой крик.

Потому что это означало, что он способен на всё.

Не в приступе гнева, а в состоянии ледяного спокойствия.

—

Я вернулась в свои покои и заперлась.

Служанки стучались — я не открыла.

Элли плакала под дверью — я не открыла.

Николас пришёл через час — я услышала его шаги в гостиной, потом стук в дверь спальни.

— Азалия, открой.

— Уходи.

— Мы должны поговорить.

— Мы уже поговорили. Ты показал свои карты. Я всё поняла.

— Ты ничего не поняла, — сказал он. Голос его был ровным, но я слышала в нём усталость. Огромную, бесконечную усталость. — Ты пыталась вызвать во мне ревность, чтобы я показал себя монстром. Чтобы ты могла меня ненавидеть. Чтобы у тебя был предлог не пытаться полюбить меня.

Я замерла.

Откуда он знал?

— Я знаю, потому что я тоже так делал, — сказал он. — Когда я женился на Изабель, я провоцировал её. Хотел, чтобы она показала свою ненависть. Чтобы мне было легче. Но она показала. И мы оба проиграли.

Молчание.

— Открой дверь, Азалия, — попросил он. — Не прячься. Я не враг тебе. Даже если ты хочешь, чтобы я им был.

Я стояла у двери, прижавшись лбом к дереву.

— Ты уволил невиновного человека, — сказала я.

— Я перевёл его в другой гарнизон, — сказал он. — На юг. К тёплому морю. Он будет командовать крепостью — повышение, о котором он мечтал пять лет. Он не наказан. Он вознаграждён.

— За что?

— За то, что был вежлив с моей женой, когда она пыталась им манипулировать.

Я открыла дверь.

Николас стоял на пороге.

В одной рубашке, растрёпанный, с тёмными кругами под глазами.

— Ты не уволил его? — спросила я.

— Я перевёл его, — повторил он. — Это разные вещи.

— Ты сказал «уволен» офицеру.

— Офицеру я сказал «переведён». Слухи превратили это в «уволен». Я не стал их опровергать.

— Зачем?

— Потому что если в замке пойдут слухи, что я увольняю капитанов из-за того, что моя жена с ними флиртует, никто больше не приблизится к тебе. И ты не сможешь использовать невинных людей в своих играх.

Я смотрела на него.

— Ты всё продумал.

— Я всегда всё продумываю, — сказал он. — Это единственный способ выжить в этом замке.

— И что ты продумал насчёт нас?

Он помолчал.

— Я продумал, что если ты хочешь меня ненавидеть — ненавидь. Но не впутывай в это других. Они не заслуживают быть пешками в твоей игре.

— А ты заслуживаешь?

— Я заслужил всё, что со мной происходит, — сказал он. — И даже больше.

Он повернулся и ушёл.

В его спальню.

На этот раз — не в гостиную, не на диван, а в свою спальню.

Впервые с тех пор, как мы приехали в Бейвуд.

Он оставил меня одну.

И я чувствовала себя… пустой.

—

Ночь я провела без сна.

Сидела у окна, смотрела на чёрный лес и думала.

Николас Бейвуд не был тем, кем я хотела его видеть.

Он не был чудовищем, на котором можно сорвать злость. Не был монстром, которого можно ненавидеть без оглядки. Не был даже лжецом, который притворяется хорошим, чтобы усыпить мою бдительность.

Он был… собой.

Сломанным, уставшим, отчаявшимся, но не сломленным.

Человеком, который потерял двух жён, но продолжал искать третью.

Человеком, который нёс проклятие триста лет, но не сдался.

Человеком, который был готов пожертвовать всем — даже надеждой на мою любовь — чтобы просто дать мне шанс.

Я провела рукой по стеклу.

— Зачем ты такой, Николас? — прошептала я. — Зачем ты не даёшь мне ненавидеть тебя?

За окном выли волки.

Или ветер.

Или моё собственное сердце.

—

На следующий день я спустилась к завтраку.

Николас уже сидел за столом.

Он выглядел так, будто совсем не спал — таким же растрёпанным, уставшим, с тёмными кругами.

— Доброе утро, — сказала я, садясь напротив.

— Доброе утро, — ответил он.

Мы помолчали.

— Я сожалею о капитане, — сказала я. — Не о том, что флиртовала с ним. О том, что он стал пешкой. Он не заслужил.

— Никто не заслуживает быть пешкой, — сказал Николас.

— Ты тоже, — добавила я. — Ты тоже не заслуживаешь быть пешкой в проклятии, которое не ты создал.

Он посмотрел на меня.

В его глазах — в первый раз за долгое время — я увидела не усталость, не тьму, не пустоту.

Удивление.

— Ты меняешься, Азалия, — сказал он.

— Я