Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

Я умела заставлять цветы слушаться меня.

Это звучало глупо. В мире, где маги метали молнии и останавливали время, умение шептаться с розами казалось детской забавой. Но наша семейная магия была древнее, чем молнии. Она была ближе к земле. К крови. К тому, что росло и умирало, цвело и вяло.

Я могла ускорить рост цветка. Могла изменить его цвет. Могла сделать так, чтобы он зацвёл зимой или засох летом. И ещё я могла — если очень постараться — заставить его шипы расти быстрее и острее, чем обычно.

Я не знала, поможет ли это против проклятия. Но я знала, что поможет против седельной сумки Николаса.

Она лежала на лавке в конюшне — слуги должны были упаковать её и отправить следом за графом с гонцом. В ней были важные документы, письма, карты. Всё то, что нужно для поездки на границу.

Я пробралась в конюшню, когда конюхи ушли обедать.

Сумка была кожаной, тёмно-коричневой, с серебряной пряжкой. Дорогая. Прочная. Сделанная на заказ у лучшего мастера столицы.

Я достала из кармана маленький цветок.

Шиповник.

Я вырастила его сама, в своей комнате, подкармливая магией и своей кровью (каплю — только одну, для связи). Его шипы были острыми, как иглы. Его цветы — бледно-розовыми, почти белыми.

— Расти, — прошептала я, касаясь пальцами лепестков. — Расти быстрее. Стань острее. Проникни туда, куда я не могу проникнуть.

Шиповник задрожал.

Его стебель удлинился, потянулся к сумке, обвил пряжку. Шипы — маленькие, незаметные — вонзились в кожу, прокалывая её, оставляя крошечные дырочки.

Я улыбнулась.

— Хороший мальчик, — прошептала я цветку. — Теперь жди. Когда сумку откроют, шипы выстрелят. Не смертельно. Но больно. И очень неприятно.

Я спрятала цветок в складках кожи, там, где его никто не заметит, и выскользнула из конюшни.

Никто меня не видел.

Никто не знал.

Кроме меня и цветка, который теперь ждал своего часа.

Проклятие проснулось через три часа.

Я сидела в гостиной, читала книгу — ту самую, о магии крови, которую нашла в подземной библиотеке — и чувствовала, как кольцо на моём пальце начинает теплеть.

Сначала медленно.

Потом быстрее.

Потом — обжигающе.

Я вскрикнула и выронила книгу.

Кольцо горело. Не метафорически — буквально. Чёрный металл раскалился добела, и бесцветный камень пульсировал багровым светом, как больное сердце.

— Что… — прошептала я.

А потом боль ударила по руке.

Не по пальцу — по всей руке, от кончиков пальцев до плеча. Боль острая, режущая, как будто тысячи игл вонзились в мою кожу одновременно.

Я закричала.

Упала на колени.

Книга выпала из рук.

На ковёр, на моё платье, на мои пальцы — хлынула кровь.

Она была тёмной, почти чёрной, и текла не из раны — из пор, из каждой клеточки моей руки, будто моя собственная кровь восстала против меня.

— Помогите! — закричала я, но голос сорвался.

В комнату вбежала Элли.

— Ваша милость! — закричала она и бросилась ко мне. — Что случилось?

— Не знаю, — прошептала я, глядя на свою руку. — Кольцо… цветок… проклятие…

Я не успела договорить.

Потому что в дверях появился Николас.

Он должен был быть на полпути к границе. Он не мог быть здесь. Он уехал три часа назад.

Но он стоял на пороге, бледный, запыхавшийся, с безумными глазами.

— Азалия, — сказал он и бросился ко мне.

—

Что было дальше, я помню урывками.

Как Николас подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не вешу — и понёс к кровати.

Как он кричал на слуг — «воду, тряпки, лекарства, быстро!».

Как его голос срывался, дрожал, ломался — голос человека, который теряет контроль над собой.

Как его руки — огромные, грубые, покрытые шрамами — дрожали, когда он разрывал рукав моего платья, чтобы увидеть рану.

Крови было много.

Слишком много.

Она залила всю мою руку от запястья до локтя, и я не понимала, откуда она течёт — кожа была целой, но кровь шла, как из открытой раны.

— Проклятие, — прошептал Николас. — Ты использовала магию против меня. Против проклятия.

— Шиповник… — прошептала я. — Я хотела… просто… шипы… не смертельно…

Он закрыл глаза.

— Глупая, — сказал он. — Глупая, глупая, глупая девочка. Проклятие не отличает твою магию от моей. Оно атакует любого, кто использует силу против носителя. Даже если носитель — я. Даже если магия — цветок. Даже если ты не хотела никому вреда.

Он сжал мою руку выше локтя, пытаясь остановить кровь, но она всё текла и текла.

— Я умру? — спросила я.

— Нет, — сказал он. — Не сегодня. Не от этого. Но если ты ещё раз…

Он не договорил.

Потому что его голос сорвался.

Я видела, как дрожит его подбородок. Как его глаза наполняются чем-то, что я не решалась назвать слезами. Как его лицо — всегда такое непроницаемое, каменное, чужое — становится человеческим.

— Не умирай, — прошептал он. — Пожалуйста. Только не умирай.

И я поняла.

Он боялся не за жертву.

Он боялся за меня.

—

Слуги принесли воду, бинты, мази, лекарства.

Николас оттолкнул их всех.

— Я сам, — сказал он.

— Милорд, вы не умеете, — попыталась возразить Элли.

— Я научусь.

Он взял тряпку, смочил её в тёплой воде и начал осторожно, почти нежно — так нежно, как я не ожидала от его грубых солдатских рук — стирать кровь с моей руки.

Каждое движение было точным, продуманным, бережным.

Не так перевязывают рану врагу.

Так перевязывают рану тому, кого боишься потерять.

— Почему ты вернулся? — спросила я, глядя, как он работает.

— Почувствовал, — сказал он. — Проклятие… оно внутри меня. Оно всегда чувствует, когда кто-то использует магию против меня. Мне стало больно. Я понял, что ты… что ты сделала что-то опасное. Я развернул коня и поскакал обратно.

— Три часа пути за полчаса?

— Я гнал, как бешеный, — признался он. — Тенерая Грива выдохлась. Я бросил её у ворот. Прибежал пешком.

Я представила эту картину: огромный граф Бейвуд, в дорожном костюме, без коня, мокрый от дождя, с безумными глазами, бегущий через двор замка, потому что его жена поранилась.

Он выглядел бы смешным.

Но я не смеялась.

Потому что в его глазах не было ничего смешного.

Только страх.

Голый, неприкрытый, человеческий страх.

—

Кровь остановилась.

Николас перевязал мою руку шёлковым платком.

Я не знала, откуда у него шёлковый платок — он был не из тех мужчин, которые носят такие вещи. Может быть, он принадлежал его матери. Может быть, его подарила Элеонора. Может быть, он купил его на