Призыватель шторма - Ниша Дж. Тули

— Да, — отвечаю я, наконец выходя из ступора. — Только переоденусь. Дашь мне пару минут?

— Конечно.

Я закрываю дверь и достаю чистую одежду: выданные в Эмери чёрные брюки и фиолетовую хлопковую тунику Штормовой гвардии. Переодеваюсь и открываю дверь. Рук ждёт, прислонившись к стене напротив, руки в карманах, одна нога упирается в стену.

— Ты всё это время стоял здесь? — спрашиваю я, и на его лице медленно появляется улыбка.

— Отличное место, чтобы постоять, — отвечает он, подхватывая нашу старую шутку.

— Тогда… у медицинского крыла. Когда ты ждал… то есть стоял…

— Я ждал, — говорит он. — Тебя. Хотел убедиться, что ты в порядке.

Я сжимаю пальцами кулон на шее.

— Зачем? От меня одни неприятности.

Мы снова встречаемся взглядами.

— Очень много неприятностей, — говорит он хриплым шёпотом. Несколько секунд мы молчим, потом Рук отталкивается от стены, явно передумав говорить то, что собирался. — Голодна?

— Умираю с голоду, — отвечаю я. Он так и держит руки в карманах, пока ведёт меня по коридорам. Вчера вечером он не выпускал меня из рук, а сегодня что-то изменилось? Хотелось бы, чтобы мне было всё равно.

Мы входим в оживлённую столовую с металлическими столами. Вокруг полно людей в одежде, которую я уже начинаю узнавать как форму Завесы.

На меня обрушиваются запах еды, весёлый гул голосов и стук приборов о тарелки. На мгновение всё почти напоминает Эмери. Я должна была тренироваться для Штормовой гвардии. Проводить время с друзьями. Вляпываться вместе с Тринити в безобидные неприятности.

От одного её имени в груди что-то сжимается. Интересно, смогу ли я когда-нибудь произносить его без ощущения, будто сердце насквозь прокручивают винтом.

Нокс, возможно, мёртв. Эдвард тоже. Я сменила Общество. Родители от меня отказались. А потом моя старейшая подруга меня предала.

Этот год вообще пошёл не по плану.

И я начинаю задумываться, по чему именно тоскую. Моей прежней жизни больше нет, даже если я прямо сейчас развернусь и пойду обратно в Нью-Манхэттен.

Мы встаём в очередь и набираем обычный завтрак. Очевидно, Рука здесь любят. Каждые несколько шагов нас кто-нибудь останавливает, здоровается или приветствует его возвращение, а потом взгляд падает на меня и превращается в озадаченное хмурое выражение.

Рук представляет меня как свою подругу, называет только имя и намеренно ничего не добавляет. Все достаточно вежливы, но я понимаю: они знают, кто я. По крайней мере, никто не называет меня Коркой в лицо, и уже это можно считать победой.

Набрав на тарелки яйца, тосты и бекон, мы находим свободный стол. Через минуту появляются Каллиопа и Фишер и садятся напротив друг друга.

— Вы же понимаете, что не обязаны сидеть с нами? — говорит Рук. — Мы не обидимся.

— Очень смешно, — Каллиопа закатывает глаза и смотрит на Фишера. — Не я это выбрала.

— Нам надо согласовать показания, — говорит Фишер. — Отец будет допрашивать нас по отдельности, и мы должны говорить одно и то же.

— Почему? Так за меня переживаешь? — спрашивает Рук.

Фишер фыркает. — Я переживаю за себя.

Рук наклоняется вперёд, лицо становится жёстким. — Никаких показаний согласовывать не надо. Я скажу ему правду.

— Думаешь, этого хватит?

Рук пожимает плечами. — Да. Так что не изображай грёбаного героя. Я скажу, что это была моя вина. И приму последствия.

Почему-то этот ответ бесит Фишера. Он ворчит, смотрит в тарелку, потом запихивает в рот кусок тоста и начинает жевать.

Они сводные братья, но любви между ними явно немного. Рук говорил, что у него несколько братьев и сестра, и отзывался о них с такой нежностью. Что-то подсказывает: Фишера он не включал в ту семью, о которой так тепло рассказывал мне в ночь, когда мы сидели на краю города и касались шторма.

— Поэт, — говорит Рук. — Отец просил, чтобы ты присутствовала на допросе. Ты видела, что произошло.

Он выразительно смотрит на меня. Правда означает, что придётся раскрыть, кто я. Рук говорил, что отец хочет держать в тайне его статус Призывателя шторма. Что он сделает, когда узнает, что я скрывала то же самое?

— Хорошо, — отвечаю я; желудок скручивает от нервов. — Конечно.

Мы заканчиваем есть и снова отправляемся в путь. Идём по каменным коридорам; люди то и дело останавливаются, чтобы отдать Руку честь или поздороваться. Он отвечает каждому одинаково внимательно — спокойно, ровно, именно так, как когда-то и привлёк меня. Видно, насколько его здесь уважают и ценят его умение сохранять спокойствие.

В Эмери никто не видел настоящего Рука. Ему приходилось играть роль, идеально соответствующую чужим ожиданиям.

Мы проходим коридоры, облицованные плиткой, подходим к железным дверям и оказываемся в комнате, где нас ждёт верховный командир Атира. Он одет примерно как Рук, а в глазах — беспощадный холод. Сомневаюсь, что человек поднимается на такую высоту, ни разу не свернув кому-нибудь шею. Наверняка не одну.

— Доброе утро, — говорит верховный командир, когда мы входим. — Спасибо, что пришли.

Рук склоняет голову. Отец указывает нам на деревянные стулья, сам садится на третий напротив, широко расставив ноги и положив ладони на бёдра. — А теперь расскажите, что произошло.

— Мне пришлось сказать, что ограждение дало сбой, — говорит Рук, пересказывая момент, когда меня схватил Шепчущий.

— Подожди, а почему Шепчущие вообще не могут пройти через ограду, если Искра им не вредит? — спрашиваю я.

— Могут, — отвечает Рук. — Но те, кто полностью поддался Безмолвию, почти не способны нормально воспринимать боль. Если бы они просто продолжали идти, ничего бы не случилось. Но из-за того, как работает их разум, удар током заставляет их словно зависнуть и остановиться. Если никто не толкнёт их вперёд, они будут стоять так, пока не умрут. Мы успеваем добраться до них раньше, поэтому серьёзного вреда это обычно не причиняет. Ограждения просто дают нам несколько лишних секунд при нападении.

— А ты сказал, что ограда сломалась, потому что не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал о твоей невосприимчивости к Искре, — говорю я. — Ты прошёл сквозь неё без особых проблем.

— Верно. И я, и ты проскочили достаточно быстро и почти