Прикоснуться к безмолвной ярости - Р. А. Сэндпайпер

Я не бывал в этом порту на своих двоих уже много лет, и какая-то часть меня — голодная часть — соблазнялась мыслью спуститься вниз и перехватить что-нибудь свежее на завтрак. Но когда мы пролетели над доками, воздух оказался пропитан едким дымом, солью и рыбой, и аппетит пропал.

Ты знаешь, что скажет твой отец.

Да, — ответил я. — Она слишком опасна.

Зато красивая.

Я застонал, и Чаэтор рассмеялась у меня в голове. Иногда я ненавидел, как легко она читает во мне каждую мысль.

Думаю, ты унаследовал это от меня. Твою любовь к красивым вещам.

Я из Земель Зрения. Значит, это ты унаследовала от меня, — ответил я.

Возможно.

Она больше не стала спрашивать, но я чувствовал её пытливое любопытство в своей голове. Я знал, что она не станет судить мои поступки. Все наши мысли всё равно переплетались, и порой было трудно понять, где заканчивается мой выбор и начинается её. К какому бы выводу я ни пришёл, она пришла бы к тому же.

Люди когда-то верили, что Лунно-Касание — это проклятие. Даже сейчас я слышал, что некоторые считают его наказанием за предательство Хейна Пятерых. По этой причине — или просто из-за своей инаковости — таких детей обычно убивали ещё до их первого спана. В деревнях их топили или резали, как слабый приплод.

Те, кто рождался в местах вроде Кловена или Земель Касания, где суеверия были иными, по слухам, обладали неестественными способностями. Их считали сознательным выбором какого-то высшего божества, и потому не пускали под нож и не бросали в воду. Но даже там их всё равно не принимали.

А потом в Землях Зрения родился королевский Лунно-Касаемый — Стормнун. Младший брат деда Браксторна и моего прадеда, короля Прейвонтила Доброго. Когда король вступил в полную силу, он сделал Стормнуна своим советником. Они были близки, и выбор опирался на братское доверие, но, помимо этого, он вывел Лунно-Касаемого юношу прямо в окружение короля. Это было публичное заявление: этому Лунно-Касаемому не только позволили жить — он жил в достатке и привилегиях и теперь сопровождал правителя людей.

Помогло и то, что Стормнун умел то, чего не умел никто другой. Он видел события за дни до того, как они происходили. Видения — по слухам, как у пастыря Эдрина. Победы, которые он приносил Прейвонтилу, помогли изменить отношение к Лунно-Касаемым — из проклятия в потенциальный инструмент. По крайней мере, в пределах Триады.

А если победитель откажется взять её руку? — предложила Чаэтор. — Это избавит тебя от необходимости предпринимать… более неприятные меры.

— Ты предлагаешь подождать, пока Игры закончатся, — задумчиво произнёс я вслух, когда ветер стих настолько, что она могла меня услышать. — А потом велеть победителю не жениться на ней? На каком основании?

Если бы драконы умели пожимать плечами, она бы это сделала.

На каком угодно. Объявить ее нечистой, что-нибудь о её происхождении, какое-нибудь расстройство её разума.

Тогда я понял, что вообще ничего не знаю о её происхождении — кроме того, что она из Земель Касания. Живы ли её родители? Отдали ли они её Братству с благодарностью — или с пониманием, что другого выбора у них просто не было?

Это рискованно, — подумал я. — А если её избранник раскусит нашу игру и всё равно на ней женится? Если она станет женой, у неё может появиться сила обращать сердца против моего отца. Превращать любовь в ненависть, служение — в горечь.

Чаэтор глухо зарычала, озвучив то, что и так уже кружилось у меня в голове.

Тогда ты должен сказать королю. И она встретит то, что ей предназначено.

В свой четвёртый спан Стормнун начал видеть одно и то же снова и снова — богато украшенный, позолоченный щит. В течение нескольких лет он следовал этим видениям, пока наконец не нашёл его зарытым в подвале где-то в болотах Маннистона. Золотой круглый щит Курвина. Он коснулся его — и изменился. По краям его лица проступила Метка Судьбы — закрученные, как рябь на воде, узоры, и его видения стали чем-то куда более мощным. Он стал первым задокументированным Лунно-Касаемым с Меткой.

С таким оружием под боком Прейвонтил Добрый создал Братство. Хотя это и не помогло развеять суеверия — ведь всех Лунно-Касаемых он свёз на далёкий остров, едва избавившийся от последнего больного Ноксом. С тех пор детей находили по всем пяти землям, забирали из домов в обмен на щедрое пособие их — зачастую слишком уж облегчённым — семьям, а затем «привязывали» к Судьбам и пускали в торг.

За поколения Братство Лунно-Касаемых стало одним из самых ценных товаров Земель Зрения.

Раньше я почти не задумывался о них. Считал Братьев мрачными и жуткими, бесполезными. Но Танидвен — при всей своей странной притягательности — обладала силой, которую нельзя было доверить ни одному двору. Будь она сама из Земель Зрения — это ещё можно было бы пережить. Но у неё не было верности нам.

Я вздохнул.

Жаль, конечно, убивать невинную.

Чаэтор фыркнула, и я почувствовал в её голосе отголоски отцовских наставлений.

Что такое одна жизнь перед лицом целого государства? Она из Земель Касания. Они не разделяют наших убеждений, наших толкований, нашего образа жизни. Они не видят мир так, как видим мы.

Выбора не оставалось. Она была неизвестной величиной, действующей из непостижимых предубеждений.

Значит, так тому и быть.

Мы должны Сломать её Судьбу.

И существовал лишь один верный способ гарантировать такой исход.

Я наклонился ближе к Чаэтор и погладил её шею.

— Зато мы неплохо прокатились.

Чаэтор замурлыкала.

Будем надеяться, он пошлёт нас дальше. Мне нравится чувствовать ветер под крыльями.

Я негромко хмыкнул в ответ.

А я жду нормальной еды, со вкусом. Земли Звука и Братство слишком мало торгуют с Землями Вкуса — и это чувствуется.

Ты избалован.

Смешно слышать это от тебя. Я видел, как ты вчера смотрела на свой ужин.

Чаэтор заворчала.

Тот, кто пустил слух, будто драконы любят баранину, должен быть сожжён заживо.

Несмотря на более лёгкий разговор и обещание сытой трапезы и мягкой постели, я чувствовал нашу общую вину, пока попутный ветер нёс нас ближе к дому. Мой отец узнает обо всём лишь с нашего позволения. Её жизнь была в наших руках, и то, что произойдёт дальше, ляжет на наши плечи — на чьих бы пальцах ни сжималась рукоять.

Я уже убивал. Всего дважды — но убивал. Это же было