Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее - Алена Шашкова

Я забираю из лаборатории корзину, наполняю ее на всякий случай новыми лентами ткани для перевязки, но знаю, что они вряд ли понадобятся. Кайан стоит у темного окна, уже без рубашки. В стеклах отражается мерцание свечей, а в камине чуть слышно потрескивает огонь.

Кайану он не нужен. Значит, Кайан зажег его для меня?

— Капли я уже выпил, — отчитывается шадхар. — Можешь начинать отсчет наблюдения за моим состоянием.

— Присядешь? — спрашиваю я, когда он подходит ближе.

— Чтобы тебе опять пришлось вставать передо мной на колени? — поднимает он бровь.

— Только не говори, что тебе не понравилось? — возражаю я.

Ставлю корзину и начинаю снимать повязки. В этот раз они остались полностью сухими, а раны стали просто розовыми следами, а кожа под пальцами кажется нежной и гладкой. Даже на боку через несколько дней здесь останется только широкий неровный шрам.

— Больше перевязывать не нужно, — говорю я и складываю использованное полотно.

В корзину же складываю оставшийся на столе пузырек от настойки цетрарии и старой мази из ледяного шипа. Все. Теперь на столике у Кайана останется только настойка золотолиста. Можно будет потом давать ему чуть более серьезную эфирную нагрузку, смотреть на реакцию и уже думать, сколько ему еще принимать капли.

— Элис, — шадхар делает шаг ближе, обдавая меня жаром своего тела.

Я поднимаю голову. Кайан не касается меня, хотя стоит так близко, что край его руки задевает мое платье.

Мне бы отойти, да только ноги словно приросли к месту. Отвожу взгляд, тянусь к ручке корзины, чтобы забрать ее.

— У тебя дрожат руки, — произносит Кайан, накрывая мои пальцы своей ладонью.

— Это просто усталость.

Он качает головой и подносит мою руку к губам, едва касаясь их.

— И потому что боюсь, — признаюсь я наконец.

Кайан замирает, прищуривает глаза.

— Меня? — хрипло спрашивает он.

Я вскидываю голову.

— Завтрашнего дня. Того, что все это закончится. Что в Блан-на-Кар придут люди, которые пытались тебя убить, что лекарство перестанет действовать или я снова сделаю что-нибудь не так, — признание выходит слишком быстрым, как будто спешу все объяснить, пока не нашла в себе смелость.

Шадхар проводит кончиками пальцев по моей щеке, заправляет выбившуюся прядку за ухо.

— Я тоже боюсь, Алиса, — произносит он. — Впервые за долгое время я боюсь смерти больше, чем чего-либо. Потому что тогда не смогу защитить тебя.

В его глазах сверкает золото. Я вижу, что ему нелегко дались эти слова, но он произнес их. Ради меня. Я касаюсь пальцами шрама на его груди. Кайан замирает, однако не перехватывает мою руку.

Скольжу пальцами выше, по бьющейся на шее жилке, по скуле. Касаюсь серебряной пряди у его виска. Пропускаю ее между пальцами, провожу ладонью по щеке. Он закрывает глаза — всего на мгновение, но я вижу, как вздрагивают его ресницы, как он на секунду прижимается лицом к моей руке, прежде чем повернуть голову и коснуться губами центра ладони. Сердце ударяется о ребра сильнее, чем от утреннего поцелуя.

— Я не хочу уходить, — говорю я.

— Если ты останешься еще хоть на мгновение, я тебя не отпущу, — предупреждает он. — Потому что все остальные «правильно» для меня уже не имеют значение.

Поднимаюсь на носки, закапываюсь пальцами в волосы Кайана и целую.

Он медлит. Я чуть прикусываю его нижнюю губу, и тогда его рука ложится на мой затылок, лишая возможности отстраниться или перевести дыхание, а язык врывается в мой рот, окончательно обезоруживая.

Я прижимаюсь к нему всем телом, пытаясь впитать его жар. Кайан целует так, словно он ждал этого всю жизнь.

Шадхар подхватывает меня за талию и одним движением сажает на край стола. Все, что стояло там, падает на пол. Слабо мелькает мысль, целы ли пузырьки, но я не могу на ней сосредоточиться.

— Все целое, — шепчет мне в губы Кайан, отстраняясь и обхватывая мое лицо ладонями.

— Если ты сейчас скажешь, что мы снова не в себе, или кто-то пьян, или еще какую-то ерунду…

Мои ладони скользят по его шее, груди, животу. Ниже, к пряжке на штанах.

— Не дождешься, — рвано выдыхает Кайан.

Он перехватывает мои руки и прижимает их к столу по обе стороны от меня. Золото в его глазах горит так ярко, что, кажется, может ослепить. Ладонь Кайана скользит по моей ноге, собирая юбку. Горячие пальцы касаются кожи над чулком и поднимаются выше.

Я невольно развожу колени, позволяя ему встать между ними, и чувствую, как он напрягается от этого движения. Сквозь одежду его возбуждение прижимается туда, где уже пульсирует желание.

Дыхание сбивается окончательно. Я хочу чувствовать его, я хочу касаться каждого миллиметра его тела, я хочу его прикосновений, хочу видеть, как он теряет самообладание.

Мои пальцы все же добираются до пряжки и справляются с хитрой застежкой. Из груди Кайана вырывается рык, от которого по телу пробегают мурашки, а низ живота наполняет жар.

Всего лишь мгновение, словно последняя попытка удержаться над пропастью, — и Кайан резко поднимает меня со стола. Я обхватываю его бедра ногами. Два шага. Два вздоха, не размыкая губ. Кайан опускает меня на кровать и оказывается сверху.

Мои ладони ложатся на обнаженную грудь. Под пальцами перекатываются напряженные мышцы, бьется сердце. Я тянусь руками вниз, пытаюсь стащить с него брюки, которые ни черта не поддаются.

Кайан коротко смеется, однако смех обрывается, когда я прикусываю кожу у него на шее. В ответ получаю укус уже от него. Его клыки легко царапают нежную кожу, которую он тут же зализывает влажным прикосновением языка.

Шадхар одним рывком стягивает брюки с бедер и, не дожидаясь, пока они упадут, принимается за мое платье. Пуговицы легко сдаются под пальцами Кайана,