Подарок на 1 ночь - Тома Глуб

По телу пробегают мурашки.

Что?

— Вы уже отправили мои фото? Господи, я же тут от силы два часа…

— Мне нужно расположение подобных людей. Даже не зная их настоящих имен, я понимаю, что они темные лошадки. И мне нужно их покровительство. Они дали мне на поиск нужной девушки всего месяц.

— Они же к вам каждый месяц приходят… — хмыкаю.

— Да, но сейчас они решительно настроены буквально оставить меня на улице. Я помогу тебе, ты — мне. Разумовский вас хорошо прятал и не водил на праздники, не показывал своих детей. Сейчас это может всем нам сыграть на руку.

Кивает. Будто все уже решено.

— Почему я?

— Ты во вкусе заказчиков.

Киваю механически. У меня нет выбора и если я справлюсь, это решит все наши проблемы. Мы уедем далеко-далеко и никогда больше не приедем. Даже в гости не к кому будет приехать. Ирония какая…

— Он будет тут примерно через минут десять. Ты согласна?

Боже…

Как быстро…

Дорогие, планы чуть поменялись и я дам вам всю первую часть до 14.09) Хочется чуть потомить вас в ожидании)

Завтра познакомимся с заказчиками и наконец узнаем, что там такого надо сделать, чтобы ей заплатили денежки)))

Холод пробирается сквозь кашемировое пальто.

Меня трясет. Не от холода. От того, что я только что пережила. На что решилась.

Пальцы судорожно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Сердце колотится так, будто пытается выпрыгнуть из груди и сбежать. И в какой-то момент я почти решаюсь, чтобы встать и уйти…

Я же не актриса. Не роковая женщина из фильмов. Я даже не опытная особо… Я не знаю, что там от меня попросят и как мне вообще вырубить эмоции и просто сделать все, что прикажут?

Что мне делать с добротой, когда мама умирает? Когда каждый день промедления — это еще один шаг к концу?

Нет, я не могу ждать. Не могу надеяться на кого-то. Это шаг в пропасть.

Что мне делать с принципами, когда Сашка спит бог знает где, а Маруська за ту одну ночь повзрослела на десять лет? Она буквально стала для Саши и мамой и папой, следит за ним, пока мы с мамой разгребали дела. Пока я теперь едва понимаю, что творю.

Как там сказала Лена?

Не позор спасти маму.

Я тоже так думаю.

Тошнота подкатывает к горлу. Не от страха — от понимания собственной беспомощности.

Кто я теперь? Девочка, которая переступила черту? Или та, кто впервые в жизни решилась на что-то по-настоящему страшное? Или я просто последняя надежда выжить моей семье?

Наверное, все сразу.

Дверь кабинета открывается бесшумно. Охранник в черном костюме кивает. Пора. Я поднимаюсь на ватных ногах.

Меня ведут через служебные помещения, как контрабандный товар. Никто не смотрит в глаза. Никто не говорит ни слова. Просто ведут к черному выходу.

Во дворе ждет машина.

Черная. Дорогая. С матовыми вставками на капоте и хромированными дисками, которые блестят даже в полумраке. Я видела похожие у друзей отца. Такой же марки была машина у мамы… Знаю ее цену — за эти деньги можно было бы оплатить несколько операций или отдать один из папиных долгов…

Горло пересыхает. На секунду я замираю — ладони влажные от пота, внутри все кричит: "Беги! Еще не поздно!"

Но я делаю шаг вперед. Открываю дверь.

Просто сядь.

Просто сделай это.

Опускаюсь на кожаное сиденье — мягкое, пахнущее дорогим парфюмом и табаком. Автоматическая блокировка срабатывает с тихим щелчком.

Все. Пути назад нет.

Машина трогается плавно, почти бесшумно. Только шелест шин по мокрому асфальту.

И тут я поворачиваю голову.

Он сидит в противоположном углу салона, откинувшись на спинку сиденья с небрежной грацией хищника. Молодой — лет двадцать пять. Темные волосы идеально уложены, ни одна прядь не выбивается из прически. Острые скулы, прямой нос, губы, которые даже в покое кажутся чуть насмешливыми. Глаза — темные, почти черные в полумраке салона.

На нем черная рубашка из какой-то струящейся ткани, расстегнутая на две пуговицы. Я вижу загорелую кожу. Серые брюки сидят идеально, подчеркивая длинные ноги. На запястье — часы, которые стоят целое состояние.

Кто он такой?

Он курит. Тонкая сигарета зажата между длинными пальцами, дым поднимается изящными завитками. Весь его вид говорит о привычке получать желаемое. О власти. О деньгах, которые решают любые проблемы.

Дым заполняет салон, и я невольно морщусь — глаза начинают слезиться.

Он замечает. Конечно, замечает. Но не гасит сигарету. Просто смотрит — изучающе, оценивающе. Как смотрят на товар.

А потом говорит. Голос у него низкий, бархатный. Но под бархатом — сталь.

— Мне все равно как тебя зовут и зачем тебе деньги.

Я вздрагиваю. Слова звучат отрепетированно. Заученно. Будто он произносил их десятки раз.

Ну да, ну да. Я не первая.

Он даже не собирается притворяться, что я особенная.

Так и есть. К чему бы мне быть особенной.

— Тебе нужно соблазнить моего друга. Если ты это сделаешь, я заплачу сколько скажешь.

— Это так сложно?

— Да. Иначе бы справилось гораздо больше девушек. Все, что нужно тебе сделать, это выдержать его нрав и сделать все, чтобы ты ему понравилась, — он смотрит на тлеющий кончик сигареты и усмехается.

— А если я не в его вкусе?

— Ты в его вкусе, — он прищуривается, переведя взгляд снова на меня, и уголки его губ чуть приподнимаются в улыбке. Уверенность в его голосе бьет как электрический разряд. — Сделай все, что можешь, чтобы он наконец забыл свою любимую… и получишь гонорар.

— А вы?

Страшно спрашивать и другие вопросы. Я понимаю, что он просто не ответит на все, что роятся в моей голове.

— Что я?

— Вы будете присутствовать?

— Буду.

— Но… — я теряюсь. Горло снова сжимается.

— “Но” что? — усмехается он.

Он поворачивается. Наклоняется. Берет мой подбородок двумя пальцами. Легко, но властно. От него пахнет дорогим парфюмом — что-то древесное, с нотками табака и кожи.

Мужское.

Опасное.

— Ты и в моем вкусе, сладкая. Будь умницей и хорошо потрудись. Мне сказали, тебе очень нужны деньги…

Его глаза совсем близко. Темные, с золотистыми искрами в глубине. Красивые и абсолютно холодные.

Да. Очень.

Черт, мне никогда в жизни так не нужны были деньги. Никогда в жизни я не