Горячий сын моей подруги - Рэй Харт

— Да, — она поднялась. — Нужно купить сыр, оливки, вино. Марин, ты с нами?

— Нет, — ответила я слишком быстро. — Я отдохну. Не очень люблю магазинную суету.

— Хорошо. — Лариса взяла сумку. — Платон, присмотри за тётей Мариной. Не давай ей скучать.

Она сказала это без задней мысли. Просто — «присмотри». Потому что Платон — молодёжь, а Марина — гостья, которая может захотеть мороженого или кофе.

Платон кивнул. Серьёзно. Он жаждал за мной «присмотреть».

— Конечно, без проблем.

Лара вскоре ушла. Яннис следом за ней. Калитка хлопнула. Машина завелась, выехала с гравия на асфальт.

И звуки стихли.

Мы остались на кухне одни.

Я сидела, не двигаясь. Смотрела на свою чашку, на остатки кофе на донышке. Слышала, как бьётся сердце — гулко, в висках.

— Ты краснеешь так мило, — сказал Платон. — Я не знал, что взрослые женщины умеют краснеть.

— Мы всё умеем, — ответила я, не поднимая головы. — Когда спим с сыновьями подруг.

— Со мной. А не с сыновьями подруг.

Он встал. Обогнул стол. Остановился за моей спиной.

Я чувствовала его — тепло, запах. Свежее мыло, смешанное с тем, его собственным — кедровым, мужским.

— Твои родители уехали, — сказала я.

— Да.

— Но вернутся.

— Через два часа. Минимум.

Его пальцы легли на мои плечи. Сжали — не сильно. Разминали напряжённые мышцы.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Я всегда дрожу, когда ты рядом.

Его руки спустились ниже — по плечам, по предплечьям, до запястий. Взяли меня за кисти. Развернули стул — так, чтобы я сидела лицом к нему.

Он стоял между моих коленей.

— Сейчас, — сказал он, глядя сверху вниз, — я хочу тебя поцеловать. По-настоящему. Просто потому, что я не целовал тебя целых три часа.

— Три часа? — я усмехнулась, несмотря на лёгкое волнение. — Ты считаешь?

— Каждую минуту.

Он наклонился. Я закрыла глаза.

Поцелуй был долгим. Медленным. Без языка — только губы, только вкус, только тепло. Как будто мы никуда не спешили.

Я посмотрела на него. На этого мальчика — который уже не был мальчиком. На его расширенные зрачки, на скулы, на губы, припухшие после поцелуя.

— У нас два часа, — напомнил он. — Что будем делать?

— Что будем делать? — повторил он, и в его голосе не было вопроса.

Я смотрела на него снизу вверх — сидя на стуле, зажатая между его бёдер. Мои колени касались его ног. Мои руки лежали у него на поясе — сами, без команды.

— Ты хочешь предложить что-то конкретное? — Спросила бесстыдно я.

— Хочу. — Он взял меня за подбородок, поднял лицо выше. — Я хочу тебя здесь. Сейчас. На этой кухне, где моя мать готовит завтрак каждое утро.

Сердце ударило меня в грудь так, что я услышала звон в ушах.

— Ты с ума сошёл.

— Возможно. — Он улыбнулся. — Но ты всё равно меня хочешь.

Он был прав. Я хотела. Хотела до дрожи в коленях, до пульсации между ног, до того, что уже промокла — просто от его голоса, от его запаха, от того, как он смотрел на меня при дневном свете.

Я не хочу больше прятаться, шептать и бояться.

— Иди к столу, Платон. Обопрись на него руками. И смотри на меня.

Он послушался. Отступил на шаг, развернулся, упёрся ладонями в деревянную столешницу. Спиной ко мне. Я видела, как напряжены его лопатки под тонкой тканью футболки.

Я встала. Подошла сзади. Задрала его футболку — выше, до лопаток. Провела ногтями по позвоночнику — от шеи до пояса. Он выдохнул — громко, с хрипом.

— Сегодня, — сказала я, прижимаясь грудью к его спине, шепча в позвонки, — я не буду тебя учить. Ты сам. Делай что хочешь.

Он развернулся так быстро, что я не успела моргнуть.

Схватил меня за талию — двумя руками, жёстко, по-хозяйски — и поставил на край стола. Посуда звякнула. Чашка упала, разбилась — но ни ему, ни мне не было до этого дела.

— Ты сказала — что хочу, — прорычал он. — Я хочу видеть твоё лицо. Когда вхожу.

Он задрал моё платье — выше бёдер, до талии. Я не стала надевать трусы после душа. Только платье. Лёгкое, льняное, белое.

Он это заметил.

— Ты без белья, — сказал он. Сглотнул.

— Я хотела, чтобы тебе было легче.

— Ты… — он не договорил. Наклонился и поцеловал меня — грубо, с языком, впиваясь.

Его руки исследовали моё тело — по голым бёдрам, по животу, по груди. Он мял меня так, будто хотел оставить свою подпись. И Боже, как я хотела этого!

— Повернись, — сказал он, отрываясь от губ. — Я хочу сначала сзади.

Я не спорила. Развернулась, опёрлась локтями на стол. Платье осталось задранным на пояснице — я чувствовала прохладный утренний воздух на голой коже. И его взгляд. Такой же горячий, как и его прикосновение.

— Какая ты красивая, — сказал он.

Я услышала, как он стянул штаны. Как достал член — уже, готовый.

— Смотри, Платон, — прошептала я, оглядываясь через плечо. — Смотри, как я тебя принимаю.

Он вошёл.

Не медленно. Не осторожно. Он вошёл так, будто всю жизнь только этим и занимался. Резко. До конца. Я вскрикнула — громко.

В доме никого не было.

— Да, — выдохнула я. — Ещё. Сильнее.

Он взялся за мои бёдра — там, где уже синели следы его пальцев — и начал двигаться. Быстро. Жёстко. Каждый толчок отзывался во мне — в животе, в горле, в крике, который я больше не сдерживала.

Стол двигался по полу. Чашки дребезжали. Мы оба слышали звук, но не останавливались.

— Тише, — выдохнул он, хотя сам дышал как загнанная лошадь.

— Не могу, — простонала я. — Ты меня так...

Он зажал мне рот ладонью — как тогда, ночью. И ускорился. Его член входил и выходил, мокрый, блестящий на свету. Я смотрела на него через плечо — на его лицо, сосредоточенное, почти злое. На пот, выступивший на лбу. На то, как он кусал губу, сдерживаясь.

— Хватит, — сказал он вдруг. Остановился. Вышел.

Я застонала от неожиданной пустоты.

— Повернись, — приказал он. — Я сказал — хочу видеть твоё лицо.

Я повернулась. Села на край стола — мокрая, с задранным платьем и раздвинутыми бёдрами. Он встал между ними.

— Смотри на меня, — сказал он. — Когда я буду входить. Не закрывай глаза.

Я смотрела. Он вошёл — медленно на этот раз, дюйм за дюймом. Я видела его лицо: расширенные зрачки, приоткрытый рот, капельку пота, скатившуюся по виску.

Моё тело