Альфина - «Пёсий двор», собачий холод. Том III (СИ)

— Видимо, у меня слишком чуткие уши.

Чуткие и большие, подумалось Вене. Бывают такие комнатные собачки — для комнатных собачек изрядно боевитые, но всю их боевитость перечёркивают огромные уши бабочкой. Вот точь-в-точь Золотце.

— Мой друг, я вас порицаю, — ласково и безнадёжно прибавил свой голос к хору граф.

— Наконец-то мои чувства взаимны! — фыркнул Золотце и комнатной собачкой вылетел за дверь. Только воображаемые уши и развевались.

Веня не мог не высказаться в пику всеобщей удручённости.

— Зато больше некому паниковать и закатывать истерики. Неужто господа серьёзные люди ни капли не ценят спокойствие при обсуждении важнейших вопросов?

— Прекратите, — рыкнул помрачневший вконец Мальвин. Усомнился-таки в верности своего выбора между неуправляемым Твириным и сочащимся ядом Золотцем? Какая неловкость.

— Хорош зубоскалить, — с шумом опустился в кресло Гныщевич. — Ты ж тут следующий, comme on dit, кандидат на выбывание — если по крепости нервов судить.

— Если судить по общей крепости нервов — возможно, — не остался в долгу Веня. — Но есть ещё ситуативная, — и послал улыбку хэру Ройшу.

Тот, впрочем, не заметил — будучи поглощён своими невесёлыми думами.

— Так нельзя, — постановил граф, заправляя папиросу в мундштук. — Нам давно следовало сменить тон дискуссии, если мы стремимся найти лучшее решение, а не расплеваться друг с другом. Итак, какие варианты мы имеем? Во-первых, не оповещать Четвёртый Патриархат о расстреле графа Тепловодищева и ждать, пока они сами заинтересуются судьбой делегации. Тогда мы сможем ещё некоторое время водить их за нос, но время это конечно. Такая тактика не требует от нас практически никаких дополнительных усилий — кроме помещения господ делегатов под однозначный арест во избежание дальнейших неожиданностей. Результат же её будет соответствовать тому, на что мы употребим отсрочку. Во-вторых, мы могли бы попытаться дезинформировать Четвёртый Патриархат и выставить расстрел случайностью, виной Твирина, виной какого-нибудь одного солдата и так далее. Или же мы могли бы вовсе не признавать расстрел и убедительно рассказать Четвёртому Патриархату, как граф Тепловодищев гулял по лесу и его заклевали грифоны. Но, кажется, этот вариант уже был отвергнут как несостоятельный.

— Troisièmement, мы могли бы взять и признать расстрел! — Гныщевич снял шляпу и поклонился. — Одним больше, одним меньше. Согласились же они вести переговоры, несмотря на расстрел Городского совета, прежнего наместника и прочих? Поартачились, но согласились. Вот и графа Тепловодищева съедят.

— Вам всё-таки приглянулось предложение господина Золотце послать останки на патриаршую кухню? — усмехнулся Веня.

— Должны же мы après tout продемонстрировать, что им пришло время нас бояться! — в тон ему ответил Гныщевич.

— Вы надеетесь запугать Четвёртый Патриархат? — невпопад вынырнул из дум хэр Ройш. Было в нём сейчас что-то жалкое, разваливающее весь публичный образ.

— Я надеюсь, мы придумаем, как на примере графа Тепловодищева дать им понять, что в Петерберге теперь свои порядки. Réputation! В первую очередь — réputation.

— Расстреливаем и гордимся этим? — граф выпустил струю дыма в потолок. Так привычно уже и так утренне, будто они с Веней и не выходили из малой гостиной.

— Внятная артикуляция методов была бы уместна, — одобрил поворот беседы Мальвин. — Мы можем ещё долго хитрить, увиливать и окутывать Петерберг непроглядным туманом, но что мы выиграем? Рано или поздно правда о судьбе графа Тепловодищева вскроется — и лучше будет, если мы откроем её сами. Поскольку только так у нас будет хоть какой-то контроль над тем, на пользу ли нам эта правда.

— Это смело, а смелост’ вызывает уважение, — проголосовал Плеть. — Если же Четвёртый Патриархат узнает правду по слухам, мы будем выглядет’ в их глазах слабыми. Сил’ных могут атаковат’, а могут предложит’ переговоры на новых условиях, но со слабыми уж точно нет причин нежничат’.

— Не знаю… Нет, не знаю… — хэр Ройш меленько затряс головой, ещё немного и зажмурится, прикинется ветошью. — Нужно ещё подумать, взвесить все за и против, обратиться к бумагам, задать некоторые вопросы имеющимся в нашем распоряжении членам Четвёртого Патриархата. А даже если и да, следует предельно внимательно отнестись к форме нашего жеста. Кто отправится с посланием, в каких именно выражениях мы хотим передать нашу позицию, чтобы избежать ложных толкований… Нет, пока не знаю.

— Зато знаю я, — как можно бархатней промурлыкал Веня. — Господин Золотце убивался о том, что ни единое его слово не было услышано, а ведь было, было к чему прислушаться! Он шутил расчленением графа Тепловодищева, а я бы рассмотрел сию форму жеста всерьёз. Какие могут быть ложные толкования у отрезанной головы, подвезённой к Патриаршим палатам на «Метели»?

А среди ночи примерещилась «Метель». С пьяных, конечно, глаз — спешной тенью за углом. И в груди сразу разнылось, разлилось жгучей какой-то лужей всё прежнее да перечёркнутое.

Может, это злокозненное свойство прежнего — всегда заявляться в лучшем своём сюртуке, позировать в самом удачном ракурсе и тем морочить голову.

А может, это то, о чём твердил когда-то Гныщевич: достижение. Настоящее, живое, материальное — попробуй опровергни. Сколько ни выставляй себя теперь ничтожеством, а «Метели» ездят по Петербергу, не слишком к тому приспособленному, — и по Тьвери, и по Кирзани, и по Кую, и даже по Фыйжевску. По Столице-то как раз должна бы ездить всего одна, сделки со столичными покупателями были отложены на дальнюю перспективу, а значит — примерещилась, но не так это и существенно. Существенно, что где-то не здесь — всё ж таки ездят.

Мысль эта наполняла Метелина каким-то тоскливым ликованием — или, наоборот, ликующей тоской. Вкладываешь силы, средства, нервы, до рассвета не гасишь свет, до навязчивой горечи куришь, целыми библиотеками глотаешь то, в чём раньше не понимал, до хрипоты препираешься с людьми, чьи стол и дом обеспечены на твои же деньги, тыкаешься вслепую, ошибаешься на каждом втором тычке, холодеешь, вскрывая каждый первый конверт, ждёшь результатов нетерпеливей, чем ждал совершеннолетия, — чтобы в конце концов мерещилось. Спешной тенью за углом.

Что-то, что сделано тобой, но дальше будет жить и без тебя.

Так, наверно, тоскуют о детях — всё тот же с ума сводящий парадокс причастности вне обладания.

Метелин сплюнул под ноги и решил уже окончательно, что со всеми этими думами лучше не возвращаться в «квартиры». «Квартирами» в Резервной Армии звали всё те же казармы — для пущей значимости. Впрочем, со «всё теми же казармами» он погорячился: Резервная Армия в разы богаче Охраны Петерберга, да и цели у неё другие — а потому «квартиры» разбросаны по окраинам вразнобой, зато и организованы с шиком. Метелин же привык, что казармы как река или скалы — естественное препятствие на пути, явление буквально природное, так разве пристало природное явление рассматривать с позиций бытового удобства или, того хуже, престижа? Вся Резервная Армия состояла из престижа, оценивающих взглядов и статусных атрибутов, к коим «квартиры» относились несомненно. Чем глубже в город заползли корпуса, где тебя поселили, тем больше поводов поглядывать свысока — за исключением корпусов на Ямищах, их лет десять обходят с ремонтом. Целая наука презентовать себя и оплевать другого, не хуже неписаных правил светских приёмов.