Альфина - «Пёсий двор», собачий холод. Том III (СИ)
Что за глупое свойство души — при всяком удобном случае надеяться, будто из правил бывают исключения? Будто именно тебе повезёт исключение обнаружить.
— Невероятно огорчительная погода, — заявил хмурый граф. — С такой погодой ни за что не дождёшься возможности оказаться на катке. А как бы хотелось.
Пристыженный Веня спрятал взгляд. Воистину — плеваться, когда мерещится.
Конторский район на картине неведомого художника просыпался рано, крошечными фигурками волочился к бирже, заранее перелаиваясь за самый сочный кусок тяжелого труда. Впрочем, здешний лай с революцией словно даже добрее стал: сменить одну рутину на другую — тоже обновление, особенно на первых порах. По Старшему же району разлилась осторожная лень — прежде тут кипела показательная суета, вдохновляемая соседством с Городским советом. Последний чернорабочий на променад по Старшему району натягивал свой лучший, наименее затёртый зипун, а теперь всё чаще старым правилом пренебрегал — памятникам-то лучший зипун без надобности. А что нынче Старший район, как не свалка памятников свержению власти? Тут расстреливали, там вели на расстрел, а во-он там вывозили уже на тележке.
Веня покосился на отражение в одном из уцелевших окон «Петербержской ресторации» — в нечаянных отражениях есть своя правда беспристрастности. Сегодня она без всякой жалости голосила о безымянных пока изменениях, помыслить которые в себе — ещё полгода назад — у Вени никак не хватило бы воображения.
И снова пошлость, какая же пошлость.
Полгода назад скучать в «Петербержской ресторации» Вене доводилось с известной регулярностью — некоторые гости достаточно смелы, чтобы возжелать показаться с оскопистом и за пределами салона. Чаще, конечно, иностранцы, которые валом валят в Петерберг за диковинной по их меркам свободой. Те, у кого хватало средств на салон, «Петербержскую ресторацию» почитали самым подходящим для себя заведением: строжайший отсев не соответствующих белоснежным скатертям посетителей способствовал тому изрядно. Этот род скуки Вене всегда приходился по нраву: за белоснежными скатертями то и дело попадались те из гостей, у кого пороху не скрывать свои походы в салон не хватало. До чего же сладко было разглядывать опасливое напряжение их спин и ловить вдруг растерявшие точность движения. Трусость — худший сорт лжи.
В солнечном начале сентября один гость из иностранцев — спустя ещё месяц он попался облаве в числе зрителей портовых боёв; сколь предсказуемый круг интересов! — так вот, гость этот привёл Веню в «Петербержскую ресторацию», но столкнулся там с главой наместнического корпуса и, многословно посокрушавшись, отправился прямиком к наместнику, приёма у которого давно ожидал. Веня же хотел до неотвратимого возвращения в салон выкурить пару папирос — и так завязалось их знакомство с графом.
Бесконечная история пошлости, стыдно даже вспоминать: хозяин салона, разрешавший табак только при гостях, спичек (и тем паче — зажигалок, вещиц дорогих и индивидуальных) не дозволял. Оставшись в «Петербержской ресторации» без гостя, Веня в который уж раз ощутил себя мелко, походя оплёванным. Обратиться за огнём к официанту означало бы обречь себя на предложение отведать того и этого, что тоже исподволь подтачивает нервы. С графом же обедал о верфях как раз один трусливый гость, и пренебречь его бегающими глазами было бы слишком благородно для тогдашнего Вениного настроя.
А граф… О, граф повёл себя так, как всегда и ведёт себя граф. Ни за что не уразуметь, в каком направлении текут его мысли, когда он с нездешней улыбкой создаёт вокруг себя самые возмутительные ситуации. На фоне благообразных трусов и восторженно-завистливых путешественников к свободе граф, конечно, смотрелся более чем выигрышно.
Впрочем, и без фона тоже.
Это кошмарное признание, но бывают ли на свете признания, не содержащие в себе доли кошмара?
Уже у бурых по-кровяному казарменных стен графа и Веню догнал Плеть, этот дотошный копатель кошмаров. Зыркнул пристально, явственно выдумал там себе очередной мираж, но заговорил, разумеется, о главной сегодняшней вести.
— Одно утешает: в казармах довол’ны, будто праздник какой. Важност’ свою чувствуют, раз за оскорбление одного их брата такую персону из Патриарших палат не пожалели.
— И отчего натура человеческая не умеет обходиться вовсе без оскорблений? — поёжился граф.
— Оттого, что бол’шинству людей дорога собственная ценност’, — чрезвычайно серьёзно взялся отвечать на риторический вздох Плеть. — И это само по себе не так и дурно. Человек, который с собственной ценност’ю не в ладах, — ненадёжная для других опора.
Веня не удержался:
— Действительно, кто бы мог соревноваться в надёжности с покойным графом Тепловодищевым, ценность свою сознававшим твёрдо до оторопи!
— Хот’ мы и разделили с покойным графом пут’ до Петерберга, я бы не брался оголтело судит’ о нём.
— Вы не возьмётесь, а я возьмусь, — поморщился Веня. — Пару лет назад имел несчастье налюбоваться.
Плеть на это только опять посверлил глазищами отнюдь не покойного графа. Пусть себе сверлит, всё равно не доберётся до нутра. Неисполнимая это задача.
Встречу назначили в Северной части, а значит, в кабинете, который откусил себе Гныщевич. Веня ожидал там бестолковых роскошеств, но ошибся: обстановка была самая скромная и деловитая, только напротив входа красовалась вычурная маска (наверняка из коллекции За’Бэя), а стол что только не прогибался под тяжестью стыда за совершенно гныщевичевское пресс-папье. Золочёный — а то и золотой — рычащий лев над трупом какой-то неудачливой шипастой твари. Хоть плачь, хоть плачь.
— …Вы шутите? Нет, вы шутите?! Он умудрился ещё и остальным делегатам наговорить этой чепухи про честь? Прямо вместе с официальным объявлением о состоявшемся расстреле? — заламывал руки Золотце.
Хэр Ройш, Гныщевич и Мальвин созерцали его припадок с непозволительным терпением.
— Граф! — Золотце обернулся, взметнув манжетами и кудряшками. — Всё погибло, граф!
— Пока что — только граф Тепловодищев, — осадил его Веня. — У вас, господин Золотце, каждые два дня всё погибает. Не пора ли остепениться?
Золотце, конечно, мигом вскипел.
— А вас, Веня, разве сюда приглашали? У нас, как видите, не светский приём и не попойка, мы сейчас не в силах выслушивать всякого, кто имеет суждение.
Вене подумалось, что Золотце и старый лакей Клист — при всей разнице между ними — не терпят его на диво одинаково. Поскольку, помимо разницы, наличествует у них и одно очевидное сходство.