Фрэнк Херберт - Еретики Дюны
Позднее утро. Тараза и ее сопровождавшие уехали два дня назад. Он в одиночестве. Да, Патрин взял на себя сегодняшние уроки с Данканом и освободил Тега, для принятия командных решений.
Тег почувствовал себя чужаком в этой комнате. Да, когда он смотрел на все по отдельности, то каждая вещь знакома и привычна. Вот его персональный стационарный дисплей с банком данных. Его форменный китель аккуратно повешен на спинку стула рядом с ним. Он попытался войти в модуль ментата, но нашел, что его ум этому сопротивляется. Он не сталкивался с таким феноменом со дня своего ученичества.
Дни ученичества. Таразе и Одрейд удалось каким-то образом отбросить его назад, в какую-то форму ученичества.
Самообразование.
Безотчетно память подсунула ему их давний-предавний разговор с Таразой. Как же это знакомо! Пойманный сетями своей памяти, юн унесся вдаль.
Они с Таразой тогда очень устали после принятия важных решений и после различных мероприятий по предотвращению кровавого столкновения — инцидента Гарандика. Сейчас все это стало частью истории, но в то время потребовало объединения всех их усилий.
После подписания соглашения Тараза пригласила его в небольшую приемную своих личных покоев на не-корабле. Она говорила небрежно, хваля его мудрость, то, как он разглядел те слабости, которые смогли привести, к компромиссу.
Они были на ногах и активны около тридцати часов, и Тег был рад, что можно посидеть, пока Тараза набирала код на аппарате питания. Из него, как и требовалось, показались два стакана с кремово-коричневой жидкостью.
Тег узнал запах, когда она дала ему стакан. Это был быстрый восстановитель энергии, взбадриватель, который Бене Джессерит редко делил с посторонними. Но Тараза уже не считала его посторонним. Запрокинув голову, Тег сделал долгий глоток этого питья и устремил взгляд на потолок небольшой приемной Таразы. Этот не-корабль был старой модели, построенный в те времена, когда больше внимания уделялось отделке — тяжелые карнизы, барочные фигуры, вырезанные на каждой поверхности.
Вкус питья перенес его память в детство, таково тяжелое воздействие меланжа…
— Моя мать готовила это для меня, когда я был слишком измотан, — сказал он, глядя на стакан в своей руке. Он уже почувствовал, как сила растекается по его телу.
Тараза уселась со своим стаканом в песье кресло напротив него — пушистый предмет живой мебели, привыкший к ней и сразу же принявший ее форму.
Тегу она предложила обычное кресло с зеленой обивкой, но видела, как его взгляд, быстро скользнул по песьему креслу, и улыбнулась Тегу.
— У всякого свой вкус, Майлс, — она пригубила питье и сказала: — О Господи, до чего же изматывающая, но славная работа. Случалось, когда дело доходило до грани очень скверного оборота.
Тег обнаружил, что его трогает ее расслабленность. Никакой позы, ни готовой маски, чтобы разделить их и четко обозначить различие положений в иерархии Бене Джессерит. Она была очень дружелюбной и без намека на соблазнительность. Конечно, выглядело это так — вот и все, что можно сказать при общение с любой Преподобной Матерью.
В восторге Тег выяснил, что он здорово наловчился читать Альму Мавис Таразу, даже когда она прикрывалась какой-либо маской.
— Твоя мать научила тебя большему, чем ей было велено, — продолжала Тараза. — Мудрая женщина, но еще одна еретичка. Хотя все мы, наверное, склоняемся к атому в эти дни.
— Еретичка? — он испытал мгновенное возмущение.
— Есть в Ордене такая приватная штучка, — сказала Тараза. — Нам предписано следовать приказаниям Верховной Матери с полной преданностью, Мы так и делаем, кроме тех случаев, когда не согласны.
Тел улыбнулся и сделал слишком большой глоток своего питья;
— Странно, — но во время этого, небольшого противостояния я обнаружила, что реагирую на тебя так, как реагировала бы на одну из наших. Сестер, — сказала Тараза.
Тег ощутил, как питье согревает его желудок. От него оставалось покалывание в ноздрях. Он поставил стакан на боковой столик и сказал, глядя на него:
— Моя старшая дочь…
— То есть Димела, да? Ты бы позволил нам заполучить ее, Майлс.
— Тут решал не я.
— Но одно словечко от тебя… — Тараза пожала плечами. — Ладно, все это в прошлом. Так что по поводу Димелы?
— Она думает, что я часто слишком похож на одну из вас.
— Слишком похож?
— Она яростно предана мне, Верховная Мать. Она, вероятно, не понимает наших отношений…
— Каковы наши отношения?
— Ты командуешь, я подчиняюсь.
Тараза посмотрела на него, направив взгляд поверх края своего стакана. Поставив стакан, она произнесла:
— Да, ты никогда по-настоящему не был еретиком, Майлс. Может быть… Однажды…
Он быстро заговорил, чтобы отвлечь Таразу от этих мыслей.
— Димела считает, что долгое использование меланжа делает многих людей похожими на вас.
— Вот как? Разве не странно, Майлс, что у нашего гериатрического зелья так много побочных эффектов?
— Я не нахожу это необычным.
— Нет, возможно, ты не счел бы это странным, — она допила свой стакан и отставила его в сторону. — Я сейчас говорю о том, что очень длинная жизнь приводила кое-кого из людей, тебя в том числе, к доскональному знанию человеческой природы.
— Мы живем дольше и наблюдаем больше, — отметил он.
— Я не думаю, что это настолько просто. Некоторые люди никогда ничего не наблюдают. Жизнь для них просто происходит. Они живут, цепляясь за косность своего существования, отвергая с гневом и возмущением все, что может возвысить их над этой ложной безмятежностью.
— Я никогда не был в состоянии рассчитать приемлемый баланс всех «за» и «против» спайса, — сказал он, имея в виду обычный для ментата процесс сортировки данных.
Тараза кивнула. Явно, у нее те же трудности.
— Мы, Сестры, более склонны двигаться к одной колее, чем ментаты, — сказала она. — У нас есть способы забирать из нее свой ум, но воспитание очень сказывается.
— Наши предки разбирались с этой проблемой, — сказал он.
— До спайса это было по-другому, — сказала она.
— Но жизни были так коротки.
— Пятьдесят, сто лет — это думается, не слишком долго но, все же..
— Наверное, они до упора уплотнят отведенное им время?
— О, по временам они были просто неистовы.
Он понял, что она делится с ним наблюдениями из своих Иных Памятей. Не впервые он причащался к этой древней науке. Его мать иногда делилась такими знаниями, но всегда как уроком. Что же делает сейчас Тараза? Учит его чему-то?