Станислав Гагарин - Вечный Жид

Во время о́но С. А. Танович, который хорошо знал, какое выражение дают его инициалы вместе с фамилией, и даже непринужденно бравировал этим — случайным? — обстоятельством, защитился по философским категориям Добра и Зла, что есть сил педалируя при этом: коммунизм, разумеется, изначально Добро, а капитализм, особенно высшая его стадия, стало быть, империализм, есть бяка и какашка.

С развертыванием гласности и плюрализма С. А. Танович не спешил особливо — митингово и истерично — пинать раненого льва, не бросился очертя голову в разгул д е м о к р а т и и, но тему разрабатывал, доказывая в новой ипостаси идеолога реформ и ускоренного движения к рынку, что Зло неизбежно, оно даже предпочтительнее для Сынов Божьих, и носители его, не местечкового и банального, а Вселенского Зла, особые, редкостные существа, коих человечество обязано превозносить в молитвах и холить в прямом и переносном смыслах.

Заметили Семена Аркадьевича довольно быстро. Устроили консультантом в особый НИИ, из образовавшихся уже в  п е р е с т р о е ч н ы й период, получающих щедрые субсидии из-за океана. Конечно, по линии гуманитарной помощи, конечно, в порядке идеи развития теории приоритета общечеловеческих ценностей.

Одновременно пригласили Тановича в некое СП по оказанию услуг в области маркетинга и менеджмента, где после этапа тщательного присматриванья и приглядыванья к апологету Зла ему предложили читать интимно-приватные лекции по любимому предмету перед аудиторией, состоявшей из… одного человека.

Другими словами, превратился С. А. Танович в секретного преподавателя спецслужбы, свившей уютное гнездо — воспользуемся привычной метафорой славных лет застоя и волюнтаризма! — в самом сердце России.

Получку Тановичу определили в долларах, работа была не пыльной и приятной — развивать любимые идеи перед пусть и одним, но слушателем, да еще и таинственным к тому же…

Наш Первый завершал уже десяток подготовленных С. А. Тановичем б у р ш е й.

Лекции кандидата наук Первому нравились. В прошлой жизни, о которой смутно, на уровне неких внечувственных образов, вспоминалось, праведностью Первый не отличался, с признанной обществом этикой и моралью были у него серьезные конфликты.

Первый не знал их существа, но ощущал подсознательно, и потому слова Семена Аркадьевича о том, что и  п а д ш и е  с точки зрения человеческой нравственности существа представляют собой н е о б х о д и м у ю часть духовного мира, смутно согревали душу подопечного.

И когда С. А. Танович пафосно восклицал:

— Многие из тех, кто по-настоящему опускался на самое дно пропасти Зла, за всю жизнь не совершил ни одного д у р н о г о поступка!

Первый согласно кивал и испытывал неукротимое желание о п у с т и т ь с я тотчас же.

Вот и сегодня, когда Гаврила Миныч, сварив им кофе, Удалился восвояси — у м н ы х разговоров Миныч на дух не переносил, Семен Аркадьевич, отхлебнув душистый — бразильский нескафе! — напиток, душевно и наставительно сказал Первому:

— Помните, молодой человек, что великим можно быть и в Добре, и во Зле. Последняя ипостась даже более редкостна, более исключительна, нежели первая. Быть святым куда проще, нежели возвыситься до титула Великого Грешника.

Зло с большой буквы положительно по сравнению с теми мелкими пакостями — убийством, воровством, изнасилованием, садизмом и мазохизмом, казнокрадством, которые люди называют преступлениями или безнравственными поступками.

Истинный Грех — редкостное явление, событие уникальное. Стать настоящим грешником куда труднее, нежели святым. Покуситься на свершение Великого Зла — означает стать д е м о н о м, постигнуть истину, которая отнюдь не присуща простому смертному, превратиться, таким образом, в сверхчеловека.

В мещанском, обывательском восприятии подобное Зло иррационально, ибо не приносит житейской пользы тем, кто постиг его могущество и величие.

Человеку по душе яркий солнечный день, но существуют особи, которые предпочитают глухую беззвездную ночь.

Зло может беспредельно заполнять человека, который для себя уповает на роль доброго Отца народов и носителя счастья, для тех, кем он правит и вершит над ними якобы справедливый суд.

Великие грешники такие же, если не большие, скромники, как и святые.

От Гитлера осталась обугленная головешка, от Сталина пара штанов и четыре курительных трубки…

— А что останется от меня? — спросил Первый.

Когда Чжун-ни украдчиво и сторожко, дабы не разбудить недавно успокоившихся товарищей, покинул фанзу и в кромешной темноте принялся спускаться к реке, деревня, в которой он жил вторую неделю, проповедуя ж у-ц з я о, уже крепко и надежно спала.

Чжун-ни, или как его звали уменьшительно, с оттенком ласковой почтительности — Цю, хорошо видел в темноте и порою шутливо сравнивал себя с большой кошкой или средних размеров тигром.

Знакомая по дневному, многократному хождению к реке тропинка вывела Цю на берег полноводной реки, которая, шумно и сварливо ворочалась в тесноватой долине, привычно торопилась исчезнуть в далеком отсюда океане.

«Превратиться бы в реку, — подумал Чжун-ни, — беззаботно б катиться не задумываясь о конце пути…»

Цю не стал спускаться к самой воде, а подался левее тропинки, чтобы устроиться на укромном пригорке, который облюбовал в первый же день прихода сюда с учениками.

Сейчас, сидя у реки, и едва ли не физически ощущая ее исполинскую мощь, живое з м е и с т о е тело, Чжун-ни с нежностью подумал о преданных ему парнях, они, не колеблясь, порвали с родными домами, чтобы уйти с ним в неизвестность, и вместе приобщали соотечественников к  р е л и г и и  у ч е н ы х.

«Мы вместе поверили в ж у-ц з я о, — подумал Цю, — и будем стоять на истинных принципах до конца…»

Он улыбнулся, вспомнив ярого задиру Мо-цзы, который доказывал, что следует полагаться лишь на собственные силы, вечных спорщиков Чэн ляна, утверждавшего, что первоматерия — Ци — всегда выше принципа, идеи — Ли, и его оппонента Лу Сян-шаня, которого спустя века назвали бы субъективным идеалистом.

Лу Сян-шань так и заявил, ни коим образом не смущаясь:

— Мир есть мой разум и сердце, а мой разум есть мир.

«Традиция, — подумал Чжун-ни, — вот главное… Сохранить то разумное, что открыли до нас предки и закрепили открытое собственным опытом. Сохранить традицию — вот что!»

Он понимал: недостаточно одной «Книги перемен», хотя Чжун-ни и сам черпал из нее необходимые знания, осваивал диалектику взаимодействия двух начал — и н ь  и  я н, в коем и заключена сущность любого движения и изменчивости мира.