Йохен Шимманг - Новый центр

Наконец, ремесленники. Те, кто целыми днями работал на наших стройках, сидели по вечерам со своими семьями, если они, конечно, жили на территории (большинство каждый день приезжало из города). Семьи в традиционном смысле, то есть отец, мать и дети, были у нас редкостью. В основном это были одиночки, отчаянные, рисковые, которые, пока все еще не устоялось, решили попытать счастья и приехали сюда. Когда же территория стала заселяться все больше и больше и ее статус сделался более определенным, они перевезли сюда семьи, которые до того не решались переезжать. Поэтому регулярнее всего территорию покидали дети и подростки, которые ходили в школу. Потому что своей школы у нас пока не было, хотя планы ее создать были.

Один только электрик Хельме — я так и не понял, имя это или фамилия, потому что все называли его просто Хельме, — так вот, просто Хельме все вечера просиживал в «Толстухе». Он был, что называется, метр с кепкой, при этом широкоплечий, с огромной головой. Ему было где-то между семьюдесятью и восемьюдесятью годами, хотя выглядел он моложе. Многие удивлялись, как он умудряется до сих пор справляться со своей работой, причем не из-за возраста, а из-за того невиданного количества спиртного, которое он выпивал по вечерам. Выпив свою дозу, он непроизвольно начинал честить всех и вся. Нельзя сказать, чтобы все ждали этого момента с нетерпением, но никто особенно не возражал, когда комедия начиналась. На четвертый или на пятый раз я наконец сообразил почему. Хельме отчитывал нас. Хотя он сам жил здесь же, но от нас он камня на камне не оставлял. Мы были беженцы, но не из тех, кого сослали, а из тех, кто добровольно и трусливо укрылся на Острове Мертвых, вместо того чтобы продолжать борьбу там, снаружи. Он-то боролся, тогда, давно, ему не в чем себя упрекнуть. В 1972 году его выгнали из училища, потому что он был членом коммунистической ячейки. Он даже некоторое время отсидел в испанской тюрьме по обвинению в том, что он был курьером нелегальных испанских профсоюзов. Ему потребовалось немало времени, чтобы завершить обучение, он всю жизнь трудился и трудится до сих пор.

— Мы тоже трудимся, — говорил в этом месте кто-нибудь из присутствующих.

Он вылетел из профсоюзов, говорил Хельме, потому что не желал соучаствовать в соглашательском курсе своих вождей и даже организовывал «дикие забастовки». Разумеется, при хунте он был участником сопротивления и рисковал жизнью.

— У нас тут такие тоже есть, — вставлял кто-нибудь, и тут же звучали имена Тобиаса Динкгрефе и других. Хельме мотал головой. Он не спорит, но что сейчас? Все сложили лапки и думают, что сделали достаточно, думают, что теперь-то можно счастливо пожить в свое удовольствие на острове, в прекрасном новом мире, где шикарные маленькие фирмочки и шикарные маленькие квартирки. При этом снаружи, в настоящем мире, ничего не переменилось. Время от времени хорошо бы вылезать наружу и осматриваться.

— А сам-то ты что, Хельме? — раздавался вопрос. — Если я правильно информирован, ты тоже живешь на Острове Мертвых. И коли ты каждый вечер сидишь здесь в «Толстухе», значит, ты наверняка сам давно не вылезал в настоящий-то мир.

Тогда Хельме заказывал себе еще кружку пива, оглядывал присутствующих и объявлял, что живет здесь потому, что здесь же и работает и практическими делами способствует построению нового прекрасного мира. Вечером он слишком устает, чтобы куда-то идти, потому что работа у него посложнее, чем у большинства из присутствующих.

— Но когда мы завершим строительство, — говорил он всякий раз под конец, уже спокойным тоном, — тогда я смогу идти куда хочу. Не будет нужды оставаться на Острове Мертвых. Паромов на Большую землю сколько угодно.

Когда его видели днем за работой и с ним здоровались, Хельме был сама приветливость, он махал каждому рукой. Кроме того, всякий знал, что нет человека отзывчивее — он был мастер на все руки, готовый в лепешку разбиться, бросить основную работу, если у кого-то дома случились неполадки. А ведь несмотря на весь перфекционизм плана Б многое на нашей руинной территории было не в порядке. Например, в доме, где жил я, во время ремонта коммуникации менять не стали. Проводка оказалась повреждена, как назло, в ванной, где вскоре после моего переезда перегорело освещение — в тот самый вечер, когда прибыл мой багаж из Аахена. Я застал Хельме дома. Он осмотрел место аварии и несколько часов потратил на починку проводки. По дороге в «Толстуху», где он, разумеется, будет угощаться за мой счет, он спросил, какое у меня впечатление о жизни на территории после первых трех недель. Я рассказал ему о том первом вечере, когда загорающиеся окна манили меня и наполняли счастьем, тем счастьем, которое с тех пор только росло. Хельме остановился, схватил меня за локоть и сказал:

— Когда мы все построим, ты поступишь так же, как и я. Ты уйдешь отсюда. Поверь мне.

А что же Ритц, первый обитатель территории, с которым я познакомился, когда Зандер встретил меня возле первой руины? Однажды вечером, вскоре после Нового года, Ритц всем нам объяснил, что мы, собственно, здесь делаем. Школы у нас не было, зато появилось нечто вроде частного университета, где кафедру занимал один-единственный человек — Ритц.

Когда я несколько месяцев назад увидел его впервые, мне показалось, что ему восемьдесят с небольшим. Теперь я знал, что Ритц родился в 1943 году (дата для меня чуть ли не доисторическая), стало быть, ему восемьдесят шесть лет. При том что средняя продолжительность жизни, вопреки всем прежним прогнозам, снова снизилась за последние двадцать лет, причем у мужчин заметнее, чем у женщин.

Но когда мы, проходя мимо, видели Ритца в его садах, ему можно было дать не больше шестидесяти. Возможно, оттого, что он от природы был мал ростом, а с годами сделался совсем коротышкой. В его движениях, когда он нагибался, а потом распрямлялся, когда работал граблями, копал землю или поливал цветы, было что-то поразительно упругое, пружинистое. В своем вечном кителе и в картузе он был воплощением не столько садовника, сколько домоправителя.

— Все это сказки, — сказал он однажды, когда мы с Элинор проходили мимо, — будто работа в саду полезна для здоровья. То, чем я тут занимаюсь, рано или поздно сведет меня в могилу. Но это уже неважно. Я достойно дожил до старости.

Ритц закончил университет в 1969-м, это была учеба в тех объемах, которые сейчас трудно себе представить. Он изучал философию, сравнительное литературоведение, религиоведение, социологию и романистику — все это в Берлине, Гейдельберге, Тюбингене и Париже. Потом он три года путешествовал по свету, перебрав десятки профессий: он был сборщиком урожая, шофером, личным секретарем, декоратором, дальнобойщиком, виноделом и тому подобное. Летом 1972 года он вернулся в Германию и три года трудился в отделе по работе с общественностью в Союзе работодателей. Он сразу стал замечать, насколько его начальники страдали от комплексов, как их все больше охватывал страх, когда приходилось заниматься чем-то непривычным. Доктор Кресс, например, должен был произнести речь на присуждении премии по культуре, вручаемой союзом. Речь за него, разумеется, написали. Но он хотел подчеркнуть в ней главные мысли и не знал, как это сделать. Он хотел знать, о чем будет говорить. Можно ли цитировать древних философов, или это — дурной тон? (Он имел в виду кого-нибудь типа Платона или Сенеки, но греческого не знал, зато знал великую латынь. Лауреату только что исполнилось двадцать пять. Уместно ли цитировать древних?) А цитировать Адорно — не слишком ли это рискованно? Верить ли экономическим боссам, когда они в 1974 году, в разгар нефтяного кризиса, утверждали, что их деятельность имеет философскую и этическую подоплеку? Насколько отчетливо можно подчеркивать значение меценатства промышленников, чтобы публику это не покоробило? Как убедительно подать себя, чтобы поверили, что ты — интеллектуал? Сколько нужно образования, чтобы тебя не считали недоучкой? Что нужно знать, чтобы чувствовать себя уверенно? Как максимально быстро обрести почву под ногами, когда приходится покидать родную территорию?