Джузеппе Д’Агата - Америка о’кей

Георг смотрит на меня долгим вопросительным взглядом.

Наконец, когда кто-то уже решается прийти ему на помощь, он меня, у, узнает.

— Разрази меня гром! Ты еще не подох, братец?

— Пока нет. — (Э-хе-хе!) — Я обнаружил, что чудеса природы вроде меня нередко очень живучи, ибо являются воплощением существенных биологических мутаций.

Следующий камешек в мой огород бросает Лука:

— Будем надеяться, что ты не представляешь собой новой генетической модели.

— То же самое подумали обезьяны, когда впервые увидели человека. — Я снова переключаюсь на Георга: — Дорогой брат, насколько я знаю, в Европе все прошло хорошо.

— Можешь не сомневаться, мой дорогой калека. — Он поворачивается и кричит во все горло стоящим рядом: — Полковник Эней! Генерал Ахилл! Где вы? Уснули, что ли? Разрази меня гром, я хочу чокнуться с вами.

Стоп. У меня в черепной коробке, под крышкой, шевелится подозрение — ну да, догадка. Генерал Ахилл!

Ахилл начинается с «А».

Он-то и может (должен) быть автором записки.

Ишь ты!

Я смотрю на жену.

Елизавета ничего не видит, кроме мусорного изобилия в тронном зале. Я знаю, что ее мозг бешено (лихорадочно) работает в эту минуту. У! Прикидывает и подсчитывает стоимость выброшенных вещей, лежащих сверху.

Георг начинает рассказывать (громогласно, о!):

— Йес, все прошло как по маслу. Разрази меня гром, этих лопухов европейцев прямо-таки оторопь взяла. Они даже не сообразили, с какой стороны нападение.

Когда-то эти самые европейцы являлись нашими союзниками. Подзащитными. Вассалами.

— Из-за Европы у нас вечно были одни неприятности, — задумчиво роняет кардинал Марк. — Так сказать, непонятно почему.

— Были и есть, дорогой госсекретарь, — уточняю я.

То-то и оно.

Кардинал смотрит на меня вопросительно. Хочет услышать, что я имею в виду.

Жестом показываю, что, мол, потом объясню, и обращаю его внимание на Эдуарда, мычащего в ухо Иоанну:

— Браво, браво. Ммм.

— Отлично. Папа желает знать, хорошо ли зарекомендовало себя новое атомное оружие.

— А то нет, разрази меня гром! — Словно слепой, Георг ощупывает комбинезоны своих соратников. — Ахилл! Эней! Где вы там? Это наш общий праздник!

Кардинал Матфей с сигарой во рту энергично (ох ты!) потирает ручищи.

— О’кей, я знал, что бомба P феноменальная штука. Пожалуй, не помешает как-нибудь взорвать несколько бомбочек — во славу божию — и у нас, дома.

А! Э!

— Это мысль, — соглашается Лука.

Георг, тряхнув головой, с закрытыми глазами воскрешает в памяти приятные эпизоды европейской кампании.

— Йес, разрази меня гром, бомба P шикарная игрушка. В несколько секунд все вещи будто ветром сдуло, и, кого ни возьми из этих дерьмовых европейцев, всяк остался гол как осиновый кол.

Живот генерала Ахилла с трудом удерживается ремнем комбинезона.

Он рассказывает (докладывает). Ахилл.

— Подготовительный ракетный обстрел продолжался не более восемнадцати часов.

У Марка глаза на лоб лезут под малюсенькими стеклами очков.

— Так сказать, всего восемнадцать часов?

Георг усмехается. Самодовольно.

— Йес. У европейцев для перехвата было несколько штук старых ракет. Допотопных. Разрази меня гром, мы на них трусов и тех не оставили. Радиация все разъела, даже ключи от квартир.

Марк захлебывается от восторга.

— И ни одного убитого?

Отвечает полковник Эней (его очередь):

— Ни одного раненого, раз такое дело. План операции был выполнен до последней детали.

— В результате чего вы доставили сюда миллион рабов, — спешу (ух!) вставить я.

Лука поправляет меня:

— Тружеников, аббат Йоркский. Тружеников. Мы решили открыть границы нашей традиционно гостеприимной Страны для одного миллиона тружеников из Европы — бедных безработных.

Миллиона. Ага. Эге.

Эге. Э, люди!

Э. Э-ге-ге.

Матфей принимается жевать новую сигару.

— О’кей, наша экономика не имеет себе равных. Она постоянно нуждается в рабочих руках, обеспечивает прекрасные заработки и растущие масштабы потребления. Никакой инфляции, при том что размеры накоплений и объем капиталовложений находятся в постоянном равновесии. Мы гордимся своей великой Страной, процветающей под мудрым водительством церкви отказа.

Мы все осеняем себя ритуальным тройным знамением.

Торжественно (о!).

В подобных случаях я прихожу в состояние (у!) умиления, и на глазах (ах!) у меня выступают слезы.

— Верно, верно. Ммм.

Иоанн растерянно качает головой.

Что бывает с ним крайне редко.

— Извини, Эдуард, я тебя не понял.

— Ммм. Ммм. Мм.

— Отлично. Европа, оставшаяся без ничего, нуждается во всем. В сырье, станках и особенно в товарах широкого потребления.

— Разрази меня гром! — гаркает Георг. — Мы им все и продадим, да?

Как по команде, вступает трио кардиналов.

Марк. Так сказать, экспорт готового платья.

Матфей. Продовольственных товаров, о’кей.

Лука. И книг. Наша культура благодатно наводнит Европу.

У, ух ты! Их эйфорию можно понять.

Марк настроен агрессивно.

— Нам и раньше-то нечему было у них поучиться — так сказать, у этих старых раздолбаев.

Лука презрительно сплевывает (несколько капель слюны остаются серебряными блестками у него на бородке).

— Неокапитализм! Барахло! Допотопная ересь!

Все очень (страшно) довольны. Смеются. Ихихи!

Ахаха! А почему бы и мне не посмеяться? Но я смеюсь в предвкушении того, что скоро произойдет.

Георг дождался своего часа и хочет насладиться славой до конца: о, он ведь никогда не знал такой популярности, как в эти минуты. Ууу! Успех — ооо! — опьяняет его.

— Нет, вы послушайте, разрази меня гром! Эту дурацкую грамоту, все эти буквы-букашки, разве не европейцы придумали? Так вот, лично я себе не враг, и у меня никогда не было желания обучиться писать. И у моих людей тоже, черт подери! Золото, а не люди! Эней, Ахилл, куда ж вы запропастились?

— По правде говоря, — замечаю я, — кажется, генерал Ахилл немного умеет писать.

Ахиллу хоть бы хны — можно только удивляться его невозмутимости.

Ишь ты!

Я ехидно (саркастически) взираю на мою дражайшую половину.

— А ты, Бетти, что на это скажешь?

— Ничего, будь уверен. Интересно, где Маргарита?

Ага! Я делаю наивное лицо.

— Мама? Действительно. Ее нет.

— Йес, разрази меня гром! — кричит Георг. — Где наша мать?

О, от моего внимания не ускользает понимающий взгляд (молниеносный), который бросает на меня Эдуард.