Вячеслав Морочко - Египетские сны

Еда, действительно, показалась домашней. Чай с лимоном был крепок, сладок и придавал бодрость. Я давно не чувствовал себя так уютно. Казалось невероятным, чтобы человек, только что прибывший из «других измерений», попал прямо туда, куда было сказано (на плохом английском) – в обособленный интимный мирок внутри Лондона, где нет посторонних, куда и свои-то не часто захаживают. Я был именно тот, кого ждали. А среди своих слова не нужны. Они только сбивают с толку. Счет со стоимостью «всего удовольствия» лежал на салфетке: голодный, я так увлекся едой, что не сразу его и заметил. Простым карандашом были написаны цифры: четыре и шесть десятых фунта. Фунт имел вид забавного существа с вьющейся ленточкой на лебединой шее. Покончив с едой, я встал и с пятью фунтами подошел к прилавку. Мне тут же отсчитали сдачу. Я благодарил (расслабившись, не сразу заметил, что опять – по-немецки). Мне сказали: «Приходите еще». Великодушно пообещал: «Постараюсь».

Не успев отойти от входной двери, услышал сзади царапание. Обернулся. Изнутри, сплющив нос о стекло, смотрел хухр. Я дернул за ручку. Дверь не открылась. Зато погас свет. Стало тихо. Моросил сонный дождик. На «Дороге серой гостиницы» не было ни одного прохожего.

Шаркая в сторону подземки, чувствовал себя обиженным и сытым. По дороге зашел в другой магазин, купил йогурт (на вечер) и еще больше расстроился. Стало досадно за мой английский. Для чего я всю жизнь его «штурмовал»? Чтобы путать – с немецким? Есть две методики обучения. Первая – примитивная: учить, чтобы научить. Здесь большого ума не требуется. Обучать, таким образом, значит приносить вред обществу. Какой уважающий себя педагог искренне хочет, чтобы ученик догнал, а, может быть, и превзошел своего учителя? Фокус – в том, что знания – дело десятое. В обучении главное – внушить мысль, что постичь предмет, в принципе, невозможно, да и не нужно. Я читал по-английски пьесы, но не мог изъясняться. Почти столетие именно так у нас преподавали не только иностранные языки, но и свой родной – русский. Ибо нечего плодить «шибко грамотных», которые «познают все в сравнении».

– В конце концов, вкусный ужин за четыре фунта шестьдесят пенсов предпочтительней слов, – убеждал я себя.

И еще подумал о хухре. Может быть, в Докланде я обошелся с ним не вполне деликатно? Но ведь и он вел со мной какие-то странные игры. А тут еще – «незнакомка».

Вернувшись в гостиницу, поблагодарил портье за совет, спустился в номер, снял куртку и… снова надел. Выйдя на улицу, шарил глазами, сдавленным голосом несколько раз прокричал: «Хухр! Хухрик! Ты где»?

Вернулся, разделся, принял душ, забрался под одеяло, включил телевизор. По «ящику» шла игра, типа нашего «Поля чудес» (без азартных выкриков и «гы-гы!», без фамильярностей и похлопываний по плечу). В этом шоу и зрителей, и участников было меньше. Оно напоминало аристократический клуб. У нас это показалось бы скучным. В суть игры не «врубался», но, пораженный царившим в ней этикетом, испытывал зависть бродячей собаки, подглядывающей «не собачью жизнь».

Выключил телевизор, полежал в темноте, но понял, что не усну: было душно и муторно. Паника овладела мной с новой силой. Я вскочил, заметался по комнате, натыкаясь на кресло и тумбочку.

«Господи! Где, его, „блади хелл“, носят черти?» – я чертыхался на русско-английский манер, в отчаянии, тупо перебирал в уме беды, какие могут стрястись с человеком. Я всегда перебирал в уме беды, когда волновался за близких, заранее зная, случится именно то, чего я так и не смогу предвидеть. Это была игра с Роком. Моим козырем в ней была фатальная непредусмотрительность. Ища уязвимое место, «злодейке судьбе» приходилось виться ужом, крутиться юлой, однако, чаще всего дело сводилось к загадочной ситуации, когда говорят: «не было счастья, да несчастье помогло». Но теперь сами мысли об этом казались кощунственными. Тревога перерастала в истерику. Я был противен себе. Задыхаясь, потянулся к окну, повернул рукоятку фрамуги. Стало прохладнее. Сквозь штору мерцал огонек мини-котельной. Я отдернул портьеру и… рассмеялся: с той стороны, «сплющив» нос о стекло, на меня глядел хухр.

Я лег и, точно растворился в бульоне усталости, разбавленном истомой предчувствий.

Сюжеты «струились», пронизывая друг друга, но, не мешая друг другу.

Я расслабился, потянулся и… замер. С небом что-то происходило. Будто сдернули занавес. И явилось сияние – я увидел того, кто ни с кем не сравним: столб света, утренней свежести восходил из него, как из чаши фонтан. Он был совершенен, как музыка Моцарта. Он сам, по природе, был светом, который (стоит только проснуться), высветит все и на все даст ответ.

Приближался сон-откровение. Он обещал стать ярчайшей, меняющей жизнь восхитительной грезой, – из тех редких грез, которые мало кому выпадают и поэтому их еще называют «явлениями».

Сон надвигался, раскручивался, но как уже много раз было, вдруг, подернулся дымкой и, будто остыв, угас, не успев проявиться.

Этот сон был одной из надежд, на которые уповают, «завершая жизненный путь». Он манил. Он как будто был мне обещан. Но кем? И за что всякий раз мне такое разочарование, словно под занавес кто-то показывал дулю?

Я разбужен был грохотом. Уже светало. Грохотало не в небе, а где-то в районе закрытой портьерой фрамуги. Там что-то билось, как рыба попавшая в сеть, царапалось, верещало. Мне показалось, вот-вот посыпятся стекла. Но все обошлось. В окно постучали. Я приоткрыл край портьеры. Снаружи на меня глядел человек в спецовке котельщика. Лондонские спецовки – это не наши комбинезоны на любую фигуру и любой случай жизни. Здесь все – по мерке: нелепо сидящий костюм подрывает уважение к фирме. Кроме того, у работника должны быть свободными руки. Поэтому инструменты и запасные детали находятся в специальных кармашках, петлях и «патронташах» – не для форса, а чтобы быть под рукой. Котельщик, стуча в окно, что-то спрашивал. Я постучал себя по лбу, дескать, в своем уме – я сплю, а вы тут шумите. Он показал мне куда-то вверх. Подняв глаза и, ничего не увидев, решил, он хочет сказать, что я прилетел самолетом. Подтвердив, я спросил в свою очередь: «Where are you from?» (Откуда вы?) – в Англии это – первый вопрос. Продолжая на этом настаивать, я захлопнул фрамугу: посторонние звуки мешали общению. Котельщик махнул рукой, и, казалось, оставил меня в покое.

Когда я умылся, оделся, привел в порядок постель, ко мне постучали. Их было двое: мужчина (представитель администрации) и старшая горничная. Они интересовались не то кошкой, не то собакой, которая могла проникнуть в мой номер через фрамугу. Извинившись, они объяснили, что рабочий случайно спугнул во дворе животное, которое, спасаясь, прыгнуло мне в окно. В свою очередь, извинившись, я развел руками, дескать, спал и ничего такого не видел.