Вячеслав Морочко - Египетские сны

– Ты фам финофат! Ты фотел, фтобы я это фделал!

А ты не усердствуй!

Как только я разжал пальцы, голова на все утончавшейся шее взметнулась выше крыш небоскребов, издав там последнее ржание, закачалась и ухнула в омут. Огромное тело перевернулось вверх брюхом, обнажив не то лапы, не то плавники, и быстро ушло в глубину. Оттуда выскочил мячик, и скоро поверхность воды покрылась мячами, как пузырями. С другой стороны незамеченный вылез пушистый комочек и, отряхнувшись, «почесал», во весь дух, впереди нашей группы к автобусу.

– Что это было? – спросила соседка.

Кошмар.

Снова Гринвич?

А мы почти не отъехали. Топчемся тут по-соседству.

Мы покинули «Канарские верфи», слева остались Башенный Мост, серо-желтые стены Тауэра. У моста «Черных Монахов» наш экипаж скатился на Набережную Виктории и понесся в сторону центра. Темза здесь шире Москвы-реки (возле Кремля), но уже Невы (против «Смольного»). На нашем (северном) берегу Лондон карабкался на холмы, но мы не могли его видеть за подступавшими к набережной домами. На другом берегу стояла шеренга «невнятных» сооружений, самыми заметными из которых были: «Лондонский Глаз» (почти заштрихованное дождем гигантское колесо обозрения) и новый центр английской полиции – Скотленд Ярд (веселенькое желто-зеленое здание с выпученными от смеха глазищами окон).

Мы как раз проезжали под «Мостом Ватерлоо», когда я заметил хухра, обгоняющего автобус. Он мчался прямо на столб обелиска, возникшего у него на пути. Я даже привстал. Захватило дыхание: «Сейчас разобьется!» Однако пушистик «взлетел» по граненому камню, с макушки сиганул на автобус, и, точно упал мне на голову. Стало не по себе. Я не сразу сообразил, что для приятеля это было тоже, что для нас вскочить на подножку трамвая. Опомнился, когда уже проезжали Вестминстерский Мост, Парламент и башню с часами (Биг-Бен). Огляделся. Похоже, никто ничего не заметил.

За это время нас прокатили с запада на восток по центральным улицам и обратно с востока на запад по набережной Темзы. Нас завозили на правый берег. Мы получили общее представление о размерах мегаполиса, почти не выходя из автобуса. Мы, словно примерили на себе этот город, плечами ощутив пределы его «прямоугольного» центра. Фигура имеет с востока на запад приблизительно километров шестнадцать и с юга на север – восемь-семь километров. Внутри ее (ближе к южному краю), извиваясь, течет на восток река Темза. Центр Лондона – на холмистом северном берегу.

Мы не намерены больше носиться по городу. Теперь мы будем «ввинчиваться» в него изнутри и осторожно вживаться.

Наконец, я добрался до «своей» комнаты. Полчаса полежал, переоделся, переобулся в сухое и почувствовал сильный голод.

Выйдя в холл, постояв и послушав, я неожиданно, понял, что ошибался, считая всех служащих «Александры» русскоязычными. За столом сидел длинноносый рыжекудрый портье (лет тридцати пяти). По-русски он знал всего несколько фраз, а на «колониальном английском» изъяснялся лучше меня. Говорили, он – турок.

Выждав момент, я спросил у него совета, где можно недорого перекусить. «Недорого – это проблема», – ответил парень и, поразмыслив, назвал мне два адреса. Первый – рыбный магазинчик неподалеку от нас. До другого – надо ехать «подземкой», «там, однако, бывают недорогие цыплята». Портье начертил на бумажке план, как идти от метро.

Когда я вышел из «Александры», уже смеркалось. До станции Паддингтон сопровождал мелкий дождичек. Теперь можно было не спешить. Единственное, что меня подгоняло, так это пустой желудок.

Местный подземный транспорт лет на семьдесят старше московского. Естественно и станций здесь побольше, хотя принцип тот же: кольцевая и радиальные линии. Многие идут параллельно, чтобы увеличивать пропускную способность в час пик. Через станцию Паддингтон проходили четыре трассы.

По знакомой обшарпанной лестнице я спустился к кассам, прошел турникеты, и погрузился в серое облако: переходы и крутая «нора» эскалатора были странного цвета, который рассеивает внимание и обволакивает словно туман. Наконец, меня вынесло на перрон «Circle line» (кольцевой линии), откуда предстояло ехать до станции «Сант Панкрас». Где-то там дожидался меня «мой» цыпленок.

Скромностью подземных сооружений меня не удивишь. Но здесь было нечто иное. Паддингтон-кольцевая – скорее, напоминала археологический срез, нежели метростанцию. Казалось, под городом шла широкая улица Дикенсовских времен. За дверьми и проемами окон прижатых друг к другу кирпичных домов, как будто остановилось Время. Крыши зданий подпирали навес, почерневший от дыма и копоти когда-то бегавших здесь паровозиков. Тротуарами служили сами перроны, а там, где должна была находиться проезжая часть, – лежали рельсы. Навес не доходил до торцов станционного зала, и в вышине, в проеме, над «черным квадратом» туннеля, светились уличные огни двадцать первого века.

Когда-то два важных европейских события (отмена рабства в России и открытие Лондонского метрополитена) почти что совпали по времени. В этом, казалось бы, случайном совпадении сокрыта издевательская ухмылочка. И то и другое, вроде бы, – свидетельство прогресса. Но, если для Англии прогресс безусловный, то для России – катастрофически и непоправимо запоздавший.

Если не считать коротких и случайных вылазок, меня до сих пор еще не было в Лондоне. Только на перроне Паддингтон-кольцевой я оказался с ним (с Лондоном) один на один и сообразил: ему все равно, живешь ты здесь много лет, или только что объявился. Он в упор тебя не заметит. Нет у него такого микроскопа, чтобы тебя разглядеть. Так что радуйся, ты – свободен и почти бесконтролен. И единственным родным домом твоим остается фантазия. Теперь он включает в себя и Гостиницу «Аександра», и «Докланд» у «Канарских верфей», и все, что ты видел сквозь дождь за окном автобуса, и, наконец, эту станцию – «Паддинктон-кольцевую».

Из внутренней «музыкальной шкатулки» выходили звуки, когда-то впервые услышанные в предгорьях Сихоте-Алиня.

Шли учения. Я вел колонну. Был ливень. Группа катила таежной дорогой, превратившейся в месиво. Нас кидало из стороны в сторону. А для, полного счастья, в последней кабине сидел посредник. У меня были рация, для докладов старших машин и приемник (для штабных сообщений). В динамике трещали помехи. Внезапно… все смолкло, и сквозь тишину «просочилось» немыслимое. Из штормового эфира, как будто, слышался плачь. Плакало небо. Рыдала душа человека. Было похоже, что кто-то подслушал мой собственный стон! Запись, кажется, шла из Японии, но не это меня волновало. Первое, что я подумал: такое не мог сочинить человек. Я чувствовал неземную тоску и неземное блаженство. Музыка охватила меня, как горячечный жар. И когда, наконец, ее заглушили помехи, в первый момент показалось: нечем дышать.