Райво Штулберг - Химеры просыпаются ночью
А пусть теперь не пьянствует, с кем не надо, и вообще — ведет себя хорошо.
Я быстро удалялся от парка по пустынной улице. Кажется, никто меня не видел. Еще несколько минут — и никогда меня даже не заподозрят. Если только…
Я остановился и при свете фонаря придирчиво осмотрел одежду. Кроме налипших на ботинки комков грязи с листьями, ничего подозрительного. Но комки не улика. Крови нет. Значит, все в порядке.
Светофоры уже начали мигать желтым, когда я, наконец, вышел на знакомую улицу. Теперь до дома оставалось не больше получаса ходьбы. Похоже, даже троллейбусы перестали ходить. Мама теперь волнуется. Но я ей все объясню, она поймет: и сама признавалась, что уже успела забыть многие места.
А ведь я подвел маму: она же специально бросила все и приехала сюда со мной. А я снова… нет, больше никогда, никогда. Это вышло случайно, а больше я никогда. Никогда больше!
Дверь открыл своим ключом. И с самого порога — испуганные глаза мамы.
— Ты где шатаешься? Я уж все обзвонила, тебя нигде нет! Ночь уже давно!
— Да я заблудился. Хотел пешком пройтись и заблудился. Ничего не понятно, куда идти. Никто толком ничего не скажет…
— Да ты пил, что ли? — мама уставилась на меня пристально.
— Кто? Я же не пью, ты что!
— Какой-то… не такой ты, — ее взгляд сделался острым, подозрительным.
— Устал, продрог, наверное. Холод ведь какой!
Кажется, объяснение ее удовлетворило.
— Иди чай горячий пей, суп разогрей.
И ушла. Я постоял в прихожей. Потом прошел на кухню. Включил свет. Было все точно так же, как прежде. Совершенно ничего не изменилось. А если выключить свет, то кухня обретает новые черты. Знакомое превращается в зыбкое и неизвестное. Но стоит опять включить…
— Ты что там светом балуешься? — раздался мамин голос.
— Да ничего, я так… Показалось, что лампа странно заморгала.
Нет, лучше все-таки со светом.
* * *В эту ночь она опять мне приснилась. Белокурая крашеная стерва в черных джинсах. Нахально так стояла на автобусной остановке, курила длинную сигарету и томно смотрела вдаль.
Сука!
Я подошел к ней сзади, но она даже не заметила меня, не обратила на меня ни малейшей частички своего драгоценного внимания. Руки сами собой поднялись к ее шее. Все тело охватило злобное, но приятное возбуждение. Сейчас она увидит, сейчас она поймет, кто перед ней…
И, конечно, проснулся. Член стоял, чего при обычных пробуждениях не случалось. Наверное, во сне я неосознанно его трогал, потому что правая рука лежала рядом.
Да, это опять должно случиться, я не успокоюсь, пока не найду ее. Радостное, тревожное чувство предвкушения замерло в груди. Сегодня или завтра, или пусть послезавтра, но они узнают обо мне, будут думать обо мне, заметят — меня.
Перед глазами встали распахнутые глаза прошлой сучки. Размазанная тушь, изорванные губы кроваво булькают словами пощады… О, это сладкое состояние — знать, что я через минуту могу прекратить ее существование, что ей сейчас плохо, больно и страшно, а я — по ту сторону, мне нисколько не жаль, мне хорошо, мне подвластна сама смерть.
А потом она уже лежит в траве, не двигается. Мертвая. Умерла. Лежит и не шевелится. Она — просто тело, которое не может ничего сделать. Зато я могу сотворить все, что только захочу. Снять трусы, полапать грудь, раздеть, ударить, порвать уши. Мягкий такой живот был у нее, загорелый. Наверняка долго валялась на югах своих, шалавливо показывала себя местным мужикам. Да и загорала только для того, чтоб ее трахнули поскорее, чтоб приятнее было ее трахать, стерву.
А вот теперь не шевелится. Только что вырывалась и просила, унижалась, надеялась и хотела жить. Но уже нет в этом теле ни мыслей, ни надежды. И это сделал — я. Я могу лишить надежды и мыслей.
Больше я не мог спокойно лежать. Внутри кипело и радостно напряглось. Душа зудела и требовала успокоения.
Было совсем раннее утро, шесть часов. Стараясь не разбудить мать, я осторожно выскользнул из квартиры, даже не умывшись. Не хотелось сбивать возникший торжественно-беспокойный настрой. Сентябрьский воздух приятно охватил лицо, я поежился: прохладно. С полчаса просто шел по улице, по прямой, совершенно без цели, потом сел в первый попутный троллейбус. Заспанный кондуктор посмотрела на проездной и кивнула: езжай, мол. Внутри было теплее, так что я даже расстегнул куртку, но не совсем, чтоб не было заметно ножа. Несколько человек безучастно качались в такт движению. Троллейбус то и дело дергался, так что меня это стало раздражать, это нарушало трепетное предчувствие.
Я вышел на следующей остановке и обнаружил себя у автовокзала. Сразу припомнился сон: автобусная остановка, автовокзал… Так предначертано. Дрожь внутри усилилась, передаваясь ногам, так что я даже присел на скамейку, чтобы не упасть; потом почувствовал слабость в животе. Неужели это все-таки случится сегодня? Наконец-то, случится…
Ноги сами выпрямились и повлекли к перрону. Было не людно, но и в столь ранний час кому-то куда-то надо было ехать. Людям всегда надо куда-то ехать, у них постоянно имеются всякие дела, желания и цели, за которыми надо тащиться в то или иное место. В городе снуют средства передвижения, набитые до отказа живыми телами. Неужели всем все время куда-то требуется попасть? А мне? Так ли это нужно?
Нужно. Чтобы не поймали, чтобы не подумали, что я живу здесь.
План возник мгновенно. До вечера успею вернуться окольными маршрутами. Сегодня воскресенье, а потому на работе не хватятся. А матери совру что-нибудь, ей все равно плевать.
Можно в Богуслав, а можно в Вышгород. Нет, Вышгород слишком близко. Тогда Богуслав? Или… Мысли сразу спутались, голову охватило вязким горячим туманом.
Купил билет до Богуслава. Стоял на перроне и все ждал, что вот-вот появится она. Почему-то твердо был уверен, что все будет, как в том сне. Но ее все не было. Подошел автобус. Я прошел на свое место, опустив глаза. Почему-то не хотелось видеть лица. Плотные, обтянутые кожей, с дырками, ведущими прямо внутрь организмов. Мы тронулись. Рядом сидел какой-то рыболов или дачник, весь в удочках, корзинках, пакетах… По счастью, он не пытался завязать разговор, вряд ли я ответил бы ему что-то адекватное. Мысли то бессвязно роились, возникая из тревожного горячего тумана, то исчезали совсем, уступая место вязкой апатии. То ли я просто задремал, то ли стерлось ощущение времени. Но вдруг автобус остановился и все начали выходить. Я непонимающе осмотрелся. Уже приехали. Не может быть, что-то уж совсем быстро.