Райво Штулберг - Химеры просыпаются ночью
Я поднялся к мосту и огляделся. Было пустынно. Даже неестественно пустынно. Я побрел по направлению к автовокзалу. Больше здесь делать было нечего, сегодня одной шалавой на свете стало меньше. Да и тому мачо недоделанному я оказал услугу: пусть найдет себе поскромнее жену, а не эту…
Но к вокзалу вышел не сразу, заблудился и часа два бродил по тесному городку, набрел на непонятную каменную колонну с шаром прямо посреди луга. Прошел мимо красной кирпичной аптеки, зашел и купил зачем-то аспирин. Вышел, стоял на улице, глотал аспирин, пока не съел всю пачку. Пошел дальше. Наконец-то, увидел автовокзал — низенькое синее здание. Потоптался вокруг ларьков, но ничего не купил. Потом подумал, что только напрасно лишний раз отсвечиваю на глазах у свидетелей. Да и менты наверняка здесь бродят, как и на всяком автовокзале. Купил обратный билет и, забившись в дальний угол, стал ожидать автобуса. Пассажиров мало, все с остекленевшими глазами, смиренно хотят куда-то уехать. И никто ведь не знает, что я сделал несколько часов назад. Интересно, а если бы знали?
А вот сидел я, смотрел на носок ботинка, и понимал, что что-то не то. Пытался осознать, что именно, но нить никак не улавливалась. А потом: а ведь на колене пятно крови. Темное, скорее всего, не понять, что именно крови. Но ведь я не заметил его. А что если вся одежда у меня заляпана? Или лицо в крови.
Все внутри оборвалось. Изо всех сил стал всматриваться в куртку, в штаны, руки. Да нет же, все чисто. Или это мне так кажется, что чисто, а в реальности — уже давно не чисто. Ерунда, впрочем. Ну, пятнышко, ну не заметил. Уж кровищу-то точно увидел, будь она по всему телу.
Но на всякий случай пошел в туалет и там внимательно всмотрелся в зеркало. Нет, ничего. Припухшее бледное лицо, зализанные волосы, но кожа чистая, без пятен. Можно успокоиться и спокойно ждать автобуса. Кстати, через полчаса он уже и будет.
Я вернулся на свое место, хотел было опуститься на кресло, но краем глаза увидел, как наряд ментов проверяет документы у какого-то парня. Потом подошли к другому. Это был конец. Уже обнаружили труп, пока я шатался по городу, теперь опросили свидетелей, и наверняка кто-то меня описал. Не местный — вот и проверяют всех на вокзале. Неужели и в самом деле? Так быстро? Не может быть, этого ведь не может быть. Только не со мной. А у меня и документов-то нет. Значит, поведут в отделение. Ну а там — дело техники. И пятно на штанине подозрительное. И собаку могут натравить, запах наверняка остался там.
Ноги ослабли, сильно захотелось в туалет. Подойди они ко мне именно сейчас, я бы расплакался и сразу признался во всем. Но через несколько секунд я уже уходил вдоль стены, опустив глаза. Где-то читал, что, если не смотреть людям в глаза, тебя не заметят. Вот и проверим. Но так хочется взглянуть, что они там делают. Нет, нельзя. Только не смотреть туда, иначе подзовут и спросят. Так, шаг, шаг, еще несколько шагов, метр за метром — ближе к выходу. А потом если сесть в автобус, то в автобусе проверять не будут. Прикинуться спящим, занавесить шторы. Тогда не заметят. А через несколько часов я буду и вовсе за сто километров отсюда. И больше никогда не вернусь. Пусть ищут, пусть отрабатывают свои версии, трясут того парня… Да, ведь наверняка он последний, с кем ее видели, значит, подозрение падет именно на него. А так ему и надо. К черту, пусть катится к черту. Пусть заметут его, а не меня. Пусть даже расстреляют его, но только не меня.
Но это все потом. Сейчас надо вырваться из этого паршивого городка, из этой мышеловки. Нет, мышь не вырывается из мышеловки до тех пор, пока та не захлопнулась. А она пока не захлопнулась. Полчаса — и никто меня здесь не увидит. Моего тела в этом пространстве не будет. Но надо сначала пережить полчаса. Одна секунда, две. Пять. Десять. Полминуты. Минута. А всего таких минут тридцать. И пока я это думал, прошло еще десять. Черт, все равно долго. Но почти две из тридцати — это еще ничего, это еще можно вытерпеть.
Скорее к выходу. Нет, не так быстро: могу вызвать подозрения, тогда точно подойдут. Так, где они? Незаметно, незаметно, исподлобья посмотреть. А если они как раз на меня сейчас смотрят? Нет, не смотреть. Но так невыносимо. Посмотрю. Посмотрел. Не на меня. Все еще проверяют документы у того малого. Еще немного до выхода. Шаг, еще шаг. Еще полминуты прошло. Когда дойду до двери, будет минута.
Впереди ровно, мерно покачивалась в такт шагам стеклянная дверь. Теперь я видел только ее, только ее. Как же медленно приходилось идти. Будь у меня такая возможность, я бы согласился на всю оставшуюся жизнь превратиться в муху, чтоб незаметно улететь, не привлекая внимания своим одеревенелым, нескладным и таким громадным телом.
И все время ждал, когда сзади послышится равнодушный оклик. Тогда я оглянусь и увижу людей в серой форме. И это будет конец.
Но никто меня не окликнул, никто не позвал. Я едва сдержал себя, чтобы не перейти на бег; когда же донес себя до двери, то почти облегченно выдохнул: дошел.
Только это было еще не все. Предстояло ожидать автобуса почти полчаса. Чтобы не испытывать судьбу, я отошел от вокзала на добрую сотню метров и спрятался в придорожных зарослях, благо городок был вообще густо усажен зеленью. Теперь, если и правда была облава, я просочился через нее.
Просидел в своем убежище почти без мыслей, только в постоянном, почти зверином страхе. Бешено колотилось сердце, старалось выпрыгнуть из горла. Мысли, если и возникали, то какие-то бессвязные, запутанные, никчемные. Но через минуту я не смог бы их вспомнить. Кажется, я тогда пообещал себе, что, если сегодня получится уйти, то никогда больше не стану заниматься этим. Никогда. Потому что вместо ожидаемого удовлетворения от совершенного приходится вот так сидеть, загнанному в кусты, дрожать и ожидать задержания. О том же, что придется еще и вздрагивать от каждого звонка в дверь, как это уже было, старался не думать. До двери дома предстояло еще доехать.
Потом услышал, как в громкоговоритель объявляют посадку на мой автобус, и быстро пошел к платформе. Сразу втиснулся в небольшую толпу. Через минуту был уже внутри автобуса. Протянул контроллеру билет (как ни старался, руки крупно дрожали — черт, запоминающаяся деталь), стараясь не смотреть ему в глаза, прошел к своему месту, плотно зашторил окно и уткнулся глазами в пол. Как же невыносимо долго стояли мы на платформе! Я то и дело поднимал голову и осматривал дверь: не показались ли люди в серой форме. Потом автобус, наконец-то, затарахтел, дернулся — и тронулся с места. Мое тело теперь с каждой секундой уезжало дальше от этого места.
Домой вернулся затемно. Попал под дождь, достаточно ощутимо промок и промерз. Мать не обратила на мое отсутствие ровно никакого внимания: я нередко отлучался из дома на целый день, говорил, что по работе. А потом она и спрашивать перестала.