Наталья Баранова - Легенда об Иных Мирах
Он невольно вспомнил высокомерное выражение на лице Леди, ее голос сладкий и угрожающий одновременно. Власть, которой она располагала здесь, на Софро, и власть к которой стремилась на Эрмэ. Ей было мало этой власти, и власти женских чар, она хотела чего-то совершенно недостижимого. Хотела власти абсолютной и безраздельной. И он невольно пугался, чувствуя эту ненасытную алчность, желание, которого не утолить, понимая, что попал в неприятнейшую ситуацию, из которой нет выхода.
Эта женщина, Леди, была подобна черной дыре, затягивая в водоворот своих стремлений, в свершение своих авантюр всех тех, кто попадал в поле зрения, на ком она останавливала взгляд, кто казался ей подходящим материалом, перемалывая внутренний мир и судьбы, перестраивая суть человека в соответствии с тем, что ей казалось нужным.
Она так легко и просто использовала слабости людей себе на пользу, что казалось – ей это не стоит труда, а когда человек оказывался достаточно сильным, то, умело играя на струнах человеческих чувств, так же легко и виртуозно обращала достоинства в слабости. Она была схожа с опытным кукловодом, что, дергая за ниточки, ведет куклу туда, куда ему нужно.
Вздохнув, Юфнаресс прикрыл глаза, иногда он чувствовал себя такой марионеткой, правда, чаще, намного чаще – подопытным кроликом. Иногда казалось, что Леди не сводит с него глаз, словно бы желая понять, на что он способен, а на что – нет. И только поэтому он имеет толику свободы.
Но эта малая толика была слишком мала, ее воздуха не хватало, что б вздохнуть полной грудью. Полглотка воздуха, вместо полного вдоха, это было так мало. И было мало полусвободы, полурабства, и невозможность выйти из ее интриг, не нанеся урона, грызла его изнутри, подобно болезни.
А Имрэн стоял рядом, не сводя взгляда рыжих, янтарных глаз с его лица, словно чего-то ждал. От этого взгляда смущение становилось все более явным, отойдя к окну Юфнаресс, посмотрел вниз, на сад, на отблески огня, сиявшие вдали. Прислонившись лбом к стеклу, почувствовал, как горят виски и щеки и лоб, как от неведомого огня закипает кровь.
Имри тихонечко опустился в кресло перед монитором, просмотрел быстро данные.
– Знаешь, – проговорил он, – наверное, я многого не понимаю, но... что мешает тебе выйти из игры? Что мешает тебе перейти на сторону Лиги, я ведь так понял, что ты очарован ей.
– Лига, после Эрмэ, что сад после пустыни, – проговорил Юфнаресс глухо, – но, Имри, я уже сделал одну ошибку. Один раз я поставил на Эрмэ, на власть, и если рассуждать здраво, то, Лиге не устоять теперь. Уж лучше мне сцепиться с Леди и Императором, чем теперь отколоться от них. Исход, в любом случае – один
Юфнаресс тихо прошелся по комнате. Не глядя на Имрэна, отошел к окну, отдернул тонкую ткань портьер. В садах стояла оглушающая тишина, даже птицы не пели. Только издалека доносились стертые расстоянием звуки. Да где-то, где-то рядом, но тихо, кто-то терзал струны аволы. Ее мурлыкание было едва слышно, а голоса человека не слышно было совсем.
– Что мне делать, Имри? – тихо спросил Юфнаресс, не оборачиваясь.
– Это по тому, чего ты желаешь достичь, – отмахнулся Имрэн, не отходя от дисплея. – У каждого свои желания, которые он и стремится осуществить. Вот, к примеру, ты говоришь, что Лиге не устоять, соответственно....
– Процесс распада уже пошел, – безжизненно подтвердил секретарь, – только не стоит думать, что началось это всего с десяток лет тому назад, когда Аторис Ордо поднял бунт на Рэне. И не сейчас, когда начались неприятности с Чиачиллит. Эрмэ, как бы велика не была ее мощь, не в состоянии съесть весь пирог целиком и не подавиться. Раскалывать этот мир она начала давно, лет с пятьдесят назад, просто сейчас это стало очевидным. И сначала она разорвет Лигу по кусочкам. Потом подберет планету за планетой, как крошки пирога. И нет силы, что б могла остановить ее. Однажды Аюми спасли этот мир. Но сейчас в этом мире нет Аюми.
Имрэн качнул головой, отвернувшись от дисплея, посмотрел на Юфнаресса. На лице секретаря проступила явная, нечеловеческая усталость, усталость так легко читаемая в выражении глаз и напряжении губ. Усталость, что происходила от постоянного напряжения и не самых радостных дум.
– В этом мире нет Аюми, – эхом откликнулся Имрэн и спросил, – но разве нет ничего, что могло б остановить Империю?
– Ничего, – вновь вздохнул Юфнаресс, – сейчас в этом мире нет такой силы, что б могла остановить Империю. Законы Вселенной, – как говорит сенатор, – на этот раз дали осечку.
– Но почему? Почему ты так уверен?
– Знаешь, Имри, Империя исчерпала свой сырьевой запас, полностью, пополнить его она может, лишь поглотив Лигу, получив ваши миры. Так что, хочешь или нет, но и Эрмэ пошла на авантюру отчасти от безысходности. И тем страшней будет война. Эрмэ некуда отступать. Если она промедлит, если не сможет ударить, то настанут темные века, века регресса. Так было не единожды, но в этот раз, Эрмэ погибнет, если не нападет. Погибнет совсем. Навсегда. Ты не знаешь, в какой цене и хлеб и вода, и ты не знаешь, насколько Эрмэ необходима свежая кровь. Не знаешь. Ты многого не знаешь об Эрмэ. Все видят ее силу, не понимая, что эта сила исходит из слабости, но ...Империи некуда отступать. И это – правда. Отчаянье, вот что движет нами, что двигало мной, когда я согласился служить Локите. Эрмэ на грани гибели, и этот шанс – ее последний шанс.
Имри слегка качнул головой, понимая, что Юфнаресс не лжет. Он говорил то, о чем думал, что волновало его, и просто не мог лгать.
– Ты любишь Эрмэ? – внезапно спросил Имрэн.
– Я там вырос, – тихо отозвался Антайи. – не знаю, люблю ли я Эрмэ, скорее нет, чем да, но... Эрмэ, ведь, не только Властители и привилегированная верхушка воинов.... Я вышел из самых низов, я раб по рождению, всего лишь раб. И знаешь, там, где я рос, было много всякого дурного и не очень, но там, где я рос, жила и любовь. Там, рядом со мной, жили люди, они ненавидели, любили, подчинялись и грезили о свободе. Они грезили о лишнем куске хлеба, но могли и отдать этот кусок тем, кто больше в нем нуждался. Я скажу тебе, мне настолько жаль этих людей, что я готов был растоптать и разрушить любой мир, если б только это помогло им. Но, теперь я вижу, что оно не поможет, а если что-то и изменится, так только то, что люди Лиги станут такими же рабами, как те, кто окружал меня. Жаль, Имри, я понял это слишком поздно. Здесь, на Софро. Но, ничего уже нельзя сделать, время ушло. И с этим придется смириться.
Имрэн пожал плечами. Юфнаресс верил в то, о чем говорил. В его душе смешивались любовь, отчаяние, безнадежность, он был искренен. И было нечто, легкое, как перезвон колокольцев, повисшее в воздухе, недоговоренность, за которой могла скрыться тайна.