Наталья Баранова - Легенда об Иных Мирах

Он сам отмечал, что, будучи рядом с ней, способен на безумство, на безрассудство, на смелость бросить вызов в лицо Императора. Но не было холода, когда она была рядом. Не было приказа в ее словах, не было ничего, что сказало б, что она осознает свою власть и направляет.

Нет, по большей части она молчала, улыбалась потаенно и загадочно. А еще, рядом с ней, душа словно купалась в бальзаме. Ее присутствие исцеляло, прикосновение пальчиков к руке дарило силы, отогревало комок льда, что нарастал в душе с каждым днем, что проведен был здесь, невдалеке от Локиты.

И он не мог не признаться, что не будь ее, не существуй ее в этом мире, в этом же мире давно не существовало бы его. Он бы пошел ко дну, в этой нелепой борьбе за влияние и власть, которая когда-то подхватила и его, не в силах признаться себе, что с юности искал не власти. Не власти и не трона, а возможности вырваться. Свободы.

Но когда-то, наивный мальчишка, он думал, что свобода возможна на верхушке пирамиды, и лишь много позже понял, то в империи свобода недостижима, и каждый шаг к вершине власти уводит от возможности ее обрести.

И от невозможности вырваться из этих тенет приходило отчаяние. Глядя на Алашавара, он испытывал отчаянье и зависть к этому независимому человеку. И потаенно вздыхал, понимая невозможность обрести свою свободу даже здесь, в мирах Лиги. Нечего было и думать, признаться Элейджу в некоторых из своих проделок.

Он вспоминал Локиту, ее карамельный голосок, пропитанный ядом, ее угрозы. И характер Элейджа. Сенатор не смог бы простить, Может быть, ему дано было понять, но простить.... В возможность этого не верилось.

Он вздохнул и посмотрел на Имрэна. Мальчишка чуть заметно улыбался.

– И с чего ты взял, что он сможет тебя понять? – проговорил Имри лукаво, посмотрев прямо в глаза секретаря, – а простить, не сможет?

Юфнаресс слегка вздрогнул.

– Имри? – выдохнул он недоуменно, – ты о чем?

– О ваших мыслях, Юфнаресс, тех, что вы выдали

Лицо секретаря застыло, глядя, как оно бледнеет, Имрэн слегка пожал плечами. Бледность по лицу Антайи разливалась медленно, и застывал взгляд, можно было подумать, что секретарь сенатора готов превратиться в ледышку. Потом он долго и устало вздохнул, посмотрел в лицо Имрэна, перевел взгляд на потолок и негромко рассмеялся.

Смех был совершенно неестественен. Имрэну доводилось раньше слышать его смех. Пожав плечами вновь, мальчишка отметил, что в мыслях Юфнаресса царят растерянность и хаос. Мысли метались как рой вспугнутых кем-то бабочек. И только одна мысль в его сознании отсутствовала начисто – он, как и большинство, не поверил. Наверное, он просто не сумел поверить ... сразу.

Имрэн чуть заметно улыбнулся, чувствуя как обычно в такие моменты, несвойственную ему растерянность. Она возникала всегда. А многим казалось, что это игра – забавная игра, и все, что не получалось объяснить, можно было отмести не задумываясь, назвав все детской забавой. В этом мире, где, большее, один на миллион, мог почувствовать прикосновение чужого разума, смущение и рассеянность приходили всегда. Словно он подсматривал в замочную скважину. Но ничего поделать с собой он не мог, как не мог расстаться с этим даром.

Это было все равно, что предложить обычному человеку ослепить себя, лишить слуха. Жить в мире беззвучной темноты. И он не мог переделать себя, мир, без окружающих отголосков чужих мыслей, был бы бесконечно пуст, хоть иногда он был бы готов расстаться с этим даром, отринуть свою иность, быть таким, как все. Но... и он прекрасно это понимал, что с этим даром не расстаться. И, сомневаясь, он вспоминал....

Дом, что смутно снился иногда во снах, ласковые лучи света, лицо матери и лицо отца. Эти люди были столь непохожи, что любой другой, человек, не Аюми, не смог бы понять, что их так властно и полно заставляло принадлежать друг другу, что заставляло отражения любви не гаснуть на их лицах. Их мысли были друг о друге, они, как трепетная ласка, как нежность, как свет, изливались из каждой из этих душ. Они, эти двое, ни на секунду не могли забыть друг о друге, напоминая о своей любви, не взглядом, так мыслью, светлым посланием нежности. И так же, полно и безраздельно, как друг о друге, эти двое помнили о нем, и так же это внимание рождало в его душе тепло, словно на него всегда смотрело солнце.

Там, дома, было так естественно чувствовать голоса чужих мыслей, ловить их, словно птицу за хвост. Там невозможно было представить, что существуют иные миры. Совершенно иные, где невозможна эта полная открытость мыслей, дум и чувств, где каждый носил свои мысли при себе, и никого не одаряя ими, словно теплом...

Посмотрев в лицо Юфнаресса, Имрэн отметил, что выражение неверия проходит, сменяясь на любопытство, и еще проявлялись опасения. И даже сам секретарь сенатора не смог бы сказать чего в нем больше – опасений или любопытства.

Глядя на Имрэна, тот чувствовал, что внутри возникает какая-то необъяснимая, поразительная пустота, словно кто-то вынул кусочек души. Был страх, и было облегчение. Надежда, что не придется больше лгать и мимолетная мысль о смерти. Юфнаресс, чувствуя дрожь в кончиках пальцев и всем теле, смотрел на Имрэна устало. Во взгляде темных, внимательных глаз отразилось смятение и тоска.

– Имри? – проговорил секретарь, чувствуя, что солгать этому мальчишке напротив не сможет, и потому, лучше вовсе не лгать.

– Ты – человек Локиты? – проговорил Имри, побарабанив ладонями по коленям.

– Шпион, – тихо вздохнул Юфнаресс.

Все остальные слова замерли на языке, все, что он желал сказать вызвало у него самого разве что усмешку. Оправдания, нелепые оправдания, которым не было места. Он отлично знал цену словам, понимая, что можно сказать все, что угодно. Тем более, пытаясь оправдаться. Он не желал оправданий, не желал играть в эту игру, и оттого, пожав плечами, заметил:

– Ну, да, я шпион Локиты, – проговорил он спокойно, словно не желая терять призрачное, ненастоящее чувство собственного достоинства, которое лопнуло бы как мыльный пузырь, начни он искать себе оправданий. – Не хочешь спросить, почему и зачем?

Имрэн зябко передернул плечами.

– Не хочу, – заметил он. – я и так знаю.

Юфнаресс спокойно и равнодушно пожал плечами.

– Я, Имри, более всего хотел бы выйти из игры, – признался секретарь неожиданно для самого себя, – но... это мне не по силам.

Он невольно вспомнил высокомерное выражение на лице Леди, ее голос сладкий и угрожающий одновременно. Власть, которой она располагала здесь, на Софро, и власть к которой стремилась на Эрмэ. Ей было мало этой власти, и власти женских чар, она хотела чего-то совершенно недостижимого. Хотела власти абсолютной и безраздельной. И он невольно пугался, чувствуя эту ненасытную алчность, желание, которого не утолить, понимая, что попал в неприятнейшую ситуацию, из которой нет выхода.