Наталья Баранова - Легенда об Иных Мирах

Имрэн молча взял из рук Антайи чашку с горячим напитком и сделал глоток.

– Удивительная гадость, – заметил он, проглатывая горький, без сахара, крепкий напиток. – И как ты это пьешь?

– Молча, – усмехнулся Юфнаресс, – и с улыбкой.

– Кстати, теперь твоя очередь рассказывать новости. Где ты был?

– На Раст-Танхам.

Секретарь удивленно выгнул бровь, и, пристально посмотрев на Имрэна, пожал плечами.

– Сенатор знает?

– А, – отмахнулся юноша, – нечего ему знать.

– Что ты там делал?

– Это допрос?

– Это вопрос, Имри. Если не хочешь отвечать, – промолчи.

– Искал следы Ареттара, – признался Имрэн нехотя, – ходят упорные слухи, что он жив. Хотелось бы встретиться. Задал бы я ему пару вопросов по существу.

Секретарь тихо рассмеялся.

– Говорят, – заметил он нервно, – что где-то дней десять назад он был на Софро, отметился в покоях Локиты. Оставил ей записочку в пару слов и вновь исчез, кто-то утверждает, что видел его в порту. Знаешь, Алашавар не спешит говорить, что не верит.

– Значит, он был и здесь, – спокойно заметил Имрэн, – жаль, что я проспал это знаменательное событие. Спел бы он у меня «Аюми Файэ», а я бы послушал. Если он явился сюда, то не просто так, а с каким-то тайным умыслом. Знать бы зачем, Антайи.

– Ты веришь?

– Я, Юфнаресс, знаю, что за бестия этот певец. Никому б я не посоветовал переходить ему дорогу. Он из той породы, которым фортуна если и показывает спину, то длиться это недолго, потом, хочет она того или нет, но улыбаться ей приходится. Я не особо поверил в гибель Ареттара. Знаешь, когда он работал в Закрытых секторах, то известия о его смерти приходили не единожды. И в итоге, оказывалось, что он жив. Я просто привык к тому, что если говорят о его гибели, то верить в это сразу нет нужды. Сначала стоит проверить.

– Ты знал Ареттара?

Имрэн негромко рассмеялся.

– Антайи, – заметил он, – ну кто его не знал? О нем самом можно было слагать легенды. Думаю, они составили б конкуренцию его Саге. Эта бестия способна на многое, на то, что тебе просто не приснится. И если его стали встречать то тут, то там, то это не спроста.

Имрэн замолчал и вновь отпил глоток из чашки. Глядя на лицо секретаря, отметил какое-то двойственное выражение его лица. Словно смешивались озабоченность и облегчение. Антайи допил свой кофе и вновь вернулся к компьютеру, Имри сполз с подоконника, поставил стул рядом.

– Помочь? – спросил он, глядя не на монитор, а на лицо Антайи. Юфнаресс слегка вздохнул, пожал плечами.

– Сам разберусь, – ответил устало.

В присутствии этого мальчишки иногда рождалась некоторая неловкость. Возникало чувство, что, как рыбки в аквариуме, Имрэну видны все движения его мысли, словно нет никаких преград. А разговор – не более чем игра в слова, ничего не значащая игра.

Ощущение, что было не из приятных. От него иногда холодела спина, и рождалась непонятная нервная дрожь, готовая бить, как в лихорадке, тело. Были мысли, которые Юфнаресс не решился бы высказать никому на свете, которые таил на самом дне души, он прятал их и от Локиты и от сенатора. Не имея достаточно смелости, высказать это вслух.

Юфнарессу нравился Элейдж, нравился непроизвольно, да и этот рыжий, вечный мальчишка – тоже. Обаяние, исходившее от них обоих, как светлячок фонаря, тепло костра, притягивало к ним людей. Их любили, и это становилось заметным, каждому кто имел глаза.

В Элейдже не было отстраненной холодности, граничащей с жестокостью, как у Локиты. Он был открыт, доверчив, несколько наивен. Впрочем, иногда, Юфнаресс ловил себя на этой мысли не раз, что он наивен совершенно сознательно, просто не желая лишаться ее, как защитной преграды между ним и окружающим миром. Слишком, слишком уж сенатор доверял своему секретарю.

Это доверие рождало неловкость. Как и доверие Ордо. Каждый раз, выполняя распоряжения Локиты, он чувствовал тяжесть, стеснение в сердце, чувство раскаяния и вины, которое никак не утихало, не желало его отпускать, возвращая мысли к содеянному.

И давно хотелось облегчить душу, рассказать о ее интригах, но, вспоминая Локиту, светлые пряди, обрамлявшие удивительно – прекрасное лицо, словно вылепленное из тончайшего фарфора, чуть розоватого на просвет, он вспоминал ту бесстрастную жестокость, которая жила за прекрасным фасадом, за взглядом холодных глаз, и всякое желание говорить уходило, пропадало навсегда. Но камень из души никуда не уходил, и не уходила тоска. Она точила душу, но.... зная, что Локита способна на все, Юфнаресс тихонечко вздрагивал от страха, хоть боялся не за себя.

И часто вспоминал Шеби, точеную фигуру, быстрые, словно говорящие жесты, взгляд ее глубоких, синих глаз, в которых он тонул, растворяясь. Ее слова, что когда-то казались крамольными. Её огненную живость, тихий звон колокольцев в ее браслетах, окружавший ее аурой нежного звука.

Локита всегда ненавидела ее, ненавидела в полную силу, так как только могла ненавидеть. А ненавидеть Леди умела. Он не мог понять, что же именно выводит Локиту из равновесия, что заставляет бросать злые слова, и стремиться уничтожить женщину, которую из-за разницы в положении, Локита и замечать-то не должна.

И все же, Леди ненавидела, злясь, выходила из себя и тогда бархатная синь ее глаз сияла как клинок. Он нашел ответ позже, случайно, заметив, как влечет и притягивает танцовщица к себе людей. Пожалуй, не было в императорском дворце ни одного человека, что был бы к ней совершенно равнодушен.

В нее влюблялись все: Властители, воины, рабы, искали повода встретиться с ней, перебросится хотя бы парой фраз, не считая это зазорным. Словно маленькая танцовщица приворожила всех окружающих магией своего танца, движениями полными совершенства. И он знал, что только скажи она и ... добрая половина обитателей Эрмэ накинется на Локиту, разорвав Леди в клочья. Словно Шеби, а не Император повелевал Эрмэ.

Но, даже постигнув эту истину, он не мог забыть ее слов, тихого голоса, шелеста шелка на ее коже, перезвона колокольцев. Он не сразу позволил признать себе догадку, пронзившую его в какой-то момент, догадку, от которой он затаил дыхание, словно не в силах вздохнуть. Мысль, нелепая и невозможная нанизала его на свое острие, как бабочку на булавку, и от этой мысли невозможно стало закрыться, отвернуться, забыть. Так же невозможно, как в это поверить.

В перезвоне колокольцев таилось чародейство. Чародейство распускалось в жестах и глазах, и эта магия была куда сильнее выверенной, расчетливой магии Локиты. В движениях Шеби, в ее шагах и ореоле тихого перезвона таилась власть. Она, эта власть, жила в голосе, в движениях танца, в памяти, что возвращала мысли к ней вновь и вновь, к совершенству линий и форм этого тела. Эта власть над людьми, странное чародейство, наверное, не было понятно ей самой, и так же неподвластно. Танцовщица источала свое очарование, как цветок источает аромат, кружила головы, влекла, не сознавая, что делает с людьми. Она была огнем, все остальные – мотыльками, что неслись к этому огню, обжигая крылья, сгорая в нем.