Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

Раздался оглушительный шип, похожий на залп пушки. Вода, коснувшись его шерсти, мгновенно испарилась, превратившись в облако раскаленного пара. Биндас, дух черной бани, применял самую суть своей природы – раскалял собственное тело до температуры печных камней. Раз за разом он обливал себя ледяной водой, терпя немыслимую боль от колоссальных перепадов температур.

Оранжерея за считаные секунды наполнилась густым обжигающим туманом. Монстр носился вдоль стеклянных стен, оставляя широкий шлейф спасительного тепла. Там, где он проходил, ледяная корка на окнах начала стремительно таять, сползая вниз журчащими ручьями. Густой пар обволакивал погибающие растения, согревал промерзшие жилы, возвращал к жизни увядшие бутоны. Тропики с триумфом вернулись под стеклянный купол.

Волна тяжелого тепла добралась и до меня, как толчок в грудь выталкивая из смертельной дремоты. Я громко закашлялся, отполз в дальний угол и, окончательно лишившись сил, провалился в тяжелое спасительное беспамятство – слыша сквозь сон лишь бесконечное шипение испаряющейся воды и натужное дыхание духа.

Утро выдалось ясным, морозным и звеняще тихим. Буря выдохлась, оставив после себя сияющие на солнце сугробы в человеческий рост. Сквозь остатки тяжелого сна я услышал, как, скрипнув промерзшими петлями, распахнулась дубовая дверь из дворца. Послышались легкие уверенные шаги.

Пан Огинский вошел внутрь, наверняка ожидая увидеть царство поникшей черной листвы. Но вместо ледяного склепа его на пороге обдало волной тропического тепла. Наша оранжерея не просто выжила – она торжествующе жила. Листья лимонов, ветви папоротников и лепестки спасенных орхидей блестели от росы, словно после теплого летнего ливня. Каменный пол был залит лужами оттаявшей воды, в которых отражалось утреннее солнце.

– Боже мой… Это совершенно невероятно… – потрясенно прошептал композитор, останавливаясь и озираясь по сторонам.

Я приоткрыл один глаз, но не пошевелился, притворившись спящим. У меня не было сил даже пошевелить пересохшим языком. Хозяин снял замшевую перчатку и бережно, почти не дыша, коснулся цветущей ветки лимона, проверяя, не мерещится ли ему это чудо. Убедившись в реальности, он обернулся и заметил меня.

Я лежал, свернувшись калачиком, в задубевшем переднике с перебинтованными окровавленными тряпками руками у давно остывшей печи. Вокруг не было ни единого полена. Чудо было не только прекрасным, но и совершенно необъяснимым.

Пан Огинский долго, в полном молчании, стоял надо мной. Он не стал грубо будить меня, не стал требовать отчетов и задавать вопросы, на которые в просвещенном девятнадцатом веке не существовало ответов. Он просто молча расстегнул серебряную фибулу, снял свой подбитый медвежьим мехом плащ, бережно укрыл им мои дрожащие плечи и так же тихо вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Мудрый человек всегда знает, когда тайну лучше оставить нетронутой.

Когда шаги графа стихли в гулкой галерее, я с огромным трудом сел. Тело ломило, в горле пересохло, но я дышал. Я был жив. И мой сад был жив.

Я оперся о влажную стену и медленно поднял глаза к стеклянному потолку. Там, на самом верхнем ярусе балок, в тени раскидистой финиковой пальмы, свернувшись в тугой клубок, спал Биндас. За одну ночь он изменился до неузнаваемости – казался теперь совсем крошечным, размером не больше крупной дворовой собаки. Его некогда густая шерсть стала блеклой, редкой и посерела, словно покрылась слоем вековой пыли. Он отдал этой ночью почти всю свою древнюю силу, чтобы спасти этот хрупкий человеческий мир за стеклом.

Устало улыбнувшись, я ощутил, как по щеке катится горячая слеза. Поднявшись на непослушных ногах, я подошел к мраморному столику. Разводить огонь было не из чего, но это и не потребовалось. Медный кофейник, приготовленный с вечера, был еще горячим – видно, Биндас сжал его в ладонях напоследок, прежде чем забраться наверх.

Я налил самую большую фарфоровую чашку до краев крепкого обжигающего кофе и щедро насыпал туда четыре большие ложки колотого сахара. Затем аккуратно положил рядом на белоснежной кружевной салфетке две самые румяные сморгонские баранки.

Я почтительно отступил на шаг и низко поклонился темному углу под потолком.

К сожалению, волки не носили очков.

Евгений Анатольевич прищурился, разглядывая дорожный указатель и пытаясь собрать вместе пляшущие белые буквы. Плохое зрение и не выветрившийся даже после прогулки алкоголь мешали, но он поднялся на задние лапы, кое-как опираясь передними на железный столб указателя, и присмотрелся еще раз. Ему надо было вернуться к коттеджу, и он определенно проезжал этот указатель по пути, но куда потом свернул?..

…Белое сияние фар приближающегося автомобиля вынырнуло из-за поворота, и Евгений Анатольевич с ворчанием опустился на все лапы в попытках сойти за большую собаку или странной формы кустарник на обочине. Ему не хотелось спешно удирать через поле до ближайших кустов, и водители редко обращали пристальное внимание на то, что там в ночи мелькнуло за обочиной. К его растерянности, машина затормозила рядом с ним, и он замер в свете фар. Острая головная боль, усугубляемая начинающимся похмельем, привела ко второй ошибке: он позволил человеку приблизиться.

– Ты потерялся? Ого, ты большой… Наверное, из деревни сбежал, да? Или на стоянке выскочил? Ну, тише, тише, хороший мальчик, не бойся…

Сквозь ослепительный белый свет, от которого слезились глаза и хотелось прижаться к земле, протянулась рука и потрепала его по холке.

Евгений Анатольевич клацнул зубами скорее от растерянности, чем от злобы. Чтобы его, уважаемого человека, начальника отдела, трепали как домашнего бобика…

– Блин, мне вообще не по пути… Еще и сеть не ловит. Ладно, давай я тебя заберу, а там поищем твоего хозяина, да?

Рука сгребла его за шерсть на шее и потянула за собой. Пытаясь проморгаться, волколак попытался рвануться в сторону спасительного леса, но вместо этого лишь влетел головой в ногу парня.

– Уф! Не дури! Давай, сюда, кыс-кы… Ко мне, ко мне!

Щелкнула дверь машины. Евгений Анатольевич оскалил зубы и попытался зарычать, но из горла вырвался только сдавленный от неловкости скулеж. Его подпихнули в спину над хвостом, побуждая забраться на заднее сиденье старенького фольксвагена. Он уперся лапами в землю и пригнул голову, поднял верхнюю