Хтонь за околицей - Саша Бакушкина
Поправив грубый полотняный передник, я неслышно подошел к столику. Фарфоровая чашка мейсенской работы, тонкая, как яичная скорлупа, которую граф оставил здесь вчера вечером, была пуста. Снова. На белоснежном мраморе остался лишь влажный темный след от донышка да крошечная капля на краю блюдца. Я наклонился, принюхиваясь. В спертом воздухе все еще висел тонкий и нехарактерный для этих краев аромат дорогой кофейной гущи – пан предпочитал заказывать зерна из далекой арабской Мохи. Но сквозь него, словно горький яд сквозь сладкое вино, пробивался другой запах. Запах застарелой гари. Пахло прокопченным деревом, раскаленным камнем и старой жирной сажей.
Я невольно вздрогнул и рефлекторно потер левое предплечье. Там, под грубой тканью льняной рубахи, от запястья до самого локтя скрывались старые бугристые шрамы от ожогов. Они всегда начинали фантомно ныть и чесаться, когда я чувствовал этот запах – запах раскаленных камней и черной курной бани. Память услужливо, с безжалостной ясностью подкинула ту ночь пятнадцать лет назад.
Мне было едва ли семь. Я, оборванный замерзающий мальчишка-сирота, не помнящий ни отца, ни матери, забился в чужую курную баню на самой окраине Сморгони. Я надеялся лишь на то, что остаточного тепла в камнях хватит, чтобы мои легкие не остановились до рассвета. Но баня была давно выстужена. Я лежал на ледяных склизких досках полка, сжавшись в комок, и с ужасающей ясностью чувствовал, как жизнь медленно, по капле, с каждым выдохом уходит из окоченевших конечностей в стылую промерзшую землю.
И тогда из самого темного угла, из-под остывшей груды почерневших камней печи-каменки, появилось нечто. Оно не имело четкой формы, но было огромным, состоящим из пугающего мрака и удушливого запаха сажи. То самое существо, которым в окрестных деревнях беззубые бабки пугали непослушных детей. Биндас. Древний дух бани, хранитель архаичного огня, живущий там, где нет дымоходов, где едкий дым выедает глаза до слез и оседает на бревенчатых стенах жирным черным бархатом.
Тогда я просто закрыл глаза, приготовившись к смерти. Но монстр не тронул меня. Во тьме раздался хриплый вздох, похожий на шум исполинских кузнечных мехов. Существо нависло над мертвой печью, медленно постучало когтями друг о друга – три коротких сухих щелчка, как будто кто-то выбивал кресалом искру, – и просто дохнуло на остывшие камни. И камни ответили – начали едва заметно светиться вишневым пульсирующим светом, отдавая воздуху сухое спасительное тепло. Я уснул под этот рокочущий звук чужого дыхания, прижавшись мокрой от слез щекой к мгновенно потеплевшим доскам.
А утром, когда меня нашел хозяин бани и с громкой бранью выгнал на мороз, я по неосторожности оперся рукой о камень, который оказался раскален так, словно его только что достали из кузнечного горна. Ожог остался на всю жизнь, как клеймо. Как вечное напоминание о том, что страшное, скрывающееся во мраке и фольклорных ужасах, не всегда значит злое.
Отмахнувшись от наваждения, я мотнул головой и подошел к старой дубовой кадке с плодоносящим лимонным деревом. Вчера вечером на его нижних ветвях я приметил несколько больных листьев, пораженных красной тлей, но не успел их срезать. Сегодня их не было. Я присел на корточки, разглядывая ветку. Срез был идеально ровным, словно сделанным острейшей бритвой одним неуловимым движением. Ни один английский садовый секатор не оставлял таких безупречно гладких краев – он всегда слегка сминал волокна. Это был срез, оставленный огромным заточенным когтем.
Это продолжалось уже целую неделю. Кто-то неведомый приходил по ночам в мой охраняемый, запертый снаружи на ключ оазис. Кто-то методично допивал барский кофе, дочиста подъедал крошки от миндального печенья и с почти нежной аккуратностью ухаживал за растениями: рыхлил слежавшуюся землю, убирал сухие ветки, поддерживал тяжелые бутоны редких орхидей аккуратными кусочками коры.
В тот день, когда я разглядывал срезанную ветку лимона, за моей спиной хрустнул гравий. Я вздрогнул и резко обернулся. По центральной дорожке оранжереи, тяжело ступая в начищенных до зеркального блеска сапогах, приближался Казимир Войцехович – управляющий хозяйством усадьбы. Грузный, краснолицый, с густыми седыми бакенбардами и вечно недовольным выражением на круглом лице, он появлялся здесь примерно раз в неделю – исключительно для того, чтобы составить очередной хозяйственный отчет для графа и непременно найти к чему придраться.
– Ну-с, Ян, показывай, – пробасил он, доставая из-за обшлага мундира замусоленную записную книжку и огрызок карандаша. – Как обстоят дела с цитрусовыми? Потери есть?
Я незаметно убрал за спину руку с обрезанной веткой и выпрямился.
– Потерь нет, пан Казимир. Все деревья здоровы. Тля на лимонах была, но я… вывел.
Управляющий придирчиво осмотрел ближайшее дерево, пощупал лист между толстыми пальцами, понюхал и удовлетворенно хмыкнул. Потом прошелся вдоль рядов орхидей, останавливаясь у каждого горшка. Я шел за ним, стараясь не дышать. Под кадкой с фикусом, в самом темном углу, я накануне обнаружил клок черной жесткой шерсти, зацепившейся за выступающий гвоздь. Я, разумеется, убрал его сразу, сунул поглубже в карман передника, но все равно мне казалось, что в воздухе до сих пор витает тот самый запах – запах горячей сажи и чужого присутствия.
– Славно, славно, – бормотал управляющий, аккуратно записывая что-то в книжку. – Орхидеи в превосходном состоянии. Даже лучше, чем в прошлом месяце. Граф будет доволен. Скажи мне, Ян, а отчего верхний ярус такой ухоженный? Там ведь и лестницы порядочной нет.
Сердце мое провалилось в желудок.
– Я… подвязываю длинный шест к метле, пан Казимир, – выдавил я, чувствуя, как горят уши. – И так достаю до верхних веток.
– Хм. Находчиво. – Управляющий захлопнул книжку и сунул ее обратно за обшлаг. – Жалованье, правда, от этого не увеличится, но графу я доложу. Хорошо работаешь, парень.
Он развернулся и зашагал обратно к двери, по дороге едва не наступив тяжелым сапогом на влажный темный след на каменном полу – огромный отпечаток босой ноги с четырьмя когтистыми пальцами. Я замер. Но Казимир Войцехович, щурясь, лишь досадливо переступил через лужу, проворчал себе под нос что-то о необходимости лучше вытирать пол и скрылся в гулком каменном коридоре.
Я шумно выдохнул. Руки дрожали. Нужно было что-то решать.
Я принял решение. На следующую ночь я не пошел спать в свою тесную каморку при котельной. Запасшись толстым овечьим одеялом, я затаился в самом темном углу оранжереи, за массивной кадкой с фикусом Бенджамина, чьи густые