Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов
Вторая строка — школа и мастер.
Именных артефактов до нас дошло мало. Клейма за столетия стираются, а ученики повторяют за учителем всё: ту же схему плетения, тот же порядок сборки, ту же привычку выводить контур чуть шире, чем нужно. И порой отличить работу учителя от работы толкового ученика помочь могло только наработанное за свою жизнь чутьё.
И вот здесь оценщик мог составить заключение двумя разными способами.
Мог написать прямо: «работа мастера такого-то». Это было серьезное заявление, за которое отвечали репутацией, и позволить его себе мог только тот, кто действительно узнал стиль работы.
А мог написать обтекаемо: «работа школы такой-то, близкой к такому-то мастеру». Звучало похоже, но на деле не значило ничего. Под такую формулировку одинаково подходили и сам мастер, и его ученик, и ученик ученика, но придраться к бумаге было невозможно, ведь вещь и правда вышла из той самой школы.
Цена могла отличаться вчетверо.
Третья строка — сила. И вот тут начиналась настоящая вольница.
Древние артефакты почти всегда попадали на торги уже пустыми. Плетение за три сотни лет выгорало, накопитель рассыхался, и в руках у покупателя оказывалась красивая мёртвая железка, которая на любые проверки отзывалась одинаково вяло. Померить, сколько в ней было мощи при жизни, попросту нечем — меряют-то оставшийся след, а его едва хватало, чтобы отличить угасший боевой клинок от угасшей побрякушки для отпугивания моли.
Раз сама вещь молчала, приходилось собирать другие доказательства. По рисунку плетения — под какую задачу артефакт делали изначально. По уцелевшим отметинам — что он творил, пока активно применялся: был атакующим, держал щит или лечил хозяина. И по родословной: кому принадлежал, через чьи руки прошёл, в каких описях всплывал.
Вот только проделать всю эту работу мог один-единственный человек в цепочке — сам оценщик.
Вот из этих трёх щелей и складывался весь заработок.
От оценщика не требовалось лгать. Ему требовалось всего лишь выбрать между двумя одинаково честными формулировками. Написать «предположительно вторая половина века» вместо «начало» — и цена выросла вдвое. Написать «школа, близкая к…» вместо прямого имени — и вещь рухнула вчетверо, и её тихо забрал тот, кто знал, что там на самом деле. Ни единого слова, за которое можно ухватиться. Просто у одного оценщика вышло так, а у другого вышло бы иначе, и оба по-своему правы.
Оставалось решить главное: с кем такое можно проделать, а с кем нельзя.
И решалось это накануне торгов, на предпоказе.
Лоты выкладывали в зале, желающие ходили, щупали предметы и записывались на аукцион. Но люди из палаты в этот день смотрели вовсе не на товары. Все вещи они уже изучили вдоль и поперёк. Они внимательно следили за тем, кто и над каким лотом замер.
Если над редкостью останавливался серьёзный человек, заключение вылизывали до последней запятой. Соврать такому означало подписать себе смертный приговор — этот и в бумагах разберётся, и людей найдёт, и спросит так, что отвечать замучаешься.
А вот если над той же вещью замирал какой-нибудь богатенький лошок — румяный, восторженный, при деньгах и без единого знакомства в городе, — расклад менялся полностью.
Такой в жизни не поймёт, что именно он купил. Да и разбираться не станет: увезёт домой, поставит на почётное место в коллекции и будет хвалиться перед гостями до конца своих дней. А если однажды всё-таки понесёт вещь на продажу и услышит настоящую цену, то и тогда на палату не подумает. Виноваты будут все, кроме неё: рынок просел, покупатель попался жадный, времена нынче не те. Бумага-то у него на руках, а остальное не имело значения.
Скандалы, конечно, периодически вспыхивали — попадались и упрямые, и дотошные, и просто везучие. Но, насколько я понял из слов купца, власти Жаровска умели быстро заминать подобные неприятные инциденты.
Оно и понятно. Торговля артефактами кормила весь город.
— Слуууушай, — протянул я. — А как бы мне пересечься с этими оценщиками?
— Да вон они, — Бердышев пьяно мотнул подбородком в дальний угол зала, где под жёлтым артефактным светильником толклись человек шесть. — Каждый год перед торгами сюда приходят и весь вечер играют в свою дурацкую игру. Скучные, до самого зубного скрежета.
Я пригляделся.
В углу вместо игрового стола стояла узкая высокая стойка, доходившая шестерым в сером до груди. На покатой столешнице в ряд лежали разрозненные вещицы. Тяжёлый перстень, потемневшая от времени табакерка, какой-то мелкий продолговатый предмет и ещё пара невнятных безделушек.
Один из мужиков накрыл предмет ладонью и замер. Второй мгновенно заговорил, отчеканивая слова, а остальные внимательно слушали и вразнобой кивали или качали головами. Потом ладонь медленно убралась, и по всей группе прошёл короткий сухой смешок.
— И во что они там играют? — спросил я, не отводя взгляда от стойки.
— Меряются, — фыркнул Бердышев. — Раз в год перед торгами собираются и меряются, кто из них лучший. Каждый приносит что-нибудь своё, из личного, чего остальные в глаза не видели. Выкладывает — и молчит. А прочие должны сказать, что это такое.
— И всё?
— И всё. Ни ставок, ни выигрыша, ничего. — Купец пожал плечами с искренним недоумением человека, который в жизни ничего не делал бесплатно. — Кто угадал точнее — тому весь год честь и хвала. Кто сел в лужу — тому весь год напоминают. Вот и вся забава.
— А чужих пускают?
— Чужих? — Он повернулся ко мне всей тушей. — Парень, туда своих-то не всех пускают.
Сизый на соседнем табурете до этой секунды честно пытался выпить всё, до чего дотягивался. Услышав разговор, он немедленно развернул к нам голову и сразу предложил решение.
— Братан, а чего они такие важные стоят? Может им просто вмазать, чтобы не были такими высокомерными?
Тут нужно было отдать должное бармену. Он мгновенно оценил опасный момент и молча поставил прямо перед Сизым очередную кружку пива, отвлекая боевой порыв.
Пока Сизый переключался на наживку, я продолжал смотреть в дальний угол и чувствовал, как внутри привычно закручивается азартный моторчик. Ведь эти шестеро всю жизнь свободно владели даром, за который меня, по сути, вышвырнули из столицы. И некоторые из них в Оценке наверняка были разы сильнее меня.
Это была редкая возможность помериться силами с настоящими мастерами.
От этой мысли я одним махом допил настойку, стукнул тяжелым стаканом о стойку