Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Глава 24

Первая полоса

В редакции «Правды» ночью горел свет на всех этажах. Так бывало всегда: газета делалась ночью, к утру, и к полуночи здание на улице «Правды» гудело, как цех в третью смену, стучали машинки, звонили телефоны, бегали по коридорам курьеры с мокрыми гранками, и пахло табаком, клеем и типографской краской, которую сюда, наверх, заносило с нижних этажей, из цехов, где уже разогревались ротационные машины.

Поспелов сидел у себя в кабинете над макетом первой полосы и в третий раз переписывал заметку. Заметка была короткая, строк сорок. Он писал передовицы по три сотни строк, писал их всю жизнь, мог бы, кажется, написать передовицу во сне, и не хуже, чем наяву. А над этими сорока строками сидел третий час и не мог.

Дело было в словах. Слова шли сами, привычные, накатанные, те, что он сам же и выковывал годами и которые давно стояли на первой полосе, как солдаты в строю: «горячо встреченный трудящимися», «с огромным воодушевлением», «восторженные возгласы», «беседа прошла в тёплой, дружеской обстановке». Он писал их и вычёркивал. Писал другие и вычёркивал снова. В ушах у него стоял голос хозяина, негромкий, с растянутыми гласными: «Без трескотни. Люди эти слова наизусть знают и уже не слышат». И каждый раз, когда перо само выводило «восторженно», Поспелов вздрагивал, как от окрика, и зачёркивал так, что рвалась бумага.

В конце концов он написал просто. Что вчера в десятом часу утра товарищ Сталин посетил продовольственный магазин на Красной Пресне. Что он встал в общую очередь и отказался пройти вперёд, хотя его приглашали. Что он беседовал с покупателями, с работницей Трёхгорной мануфактуры Клавдией Ильиничной Гусевой, с пенсионером Фёдором Кузьмичом Ерохиным, с другими, о ценах, о заработке, о снабжении. Что он интересовался, всего ли хватает, и, узнав о перебоях с доставкой масла, тут же распорядился об их устранении. Что он угостил конфетами детей, пришедших в магазин. И всё. Ни одного «горячо», ни одного «восторженно». Поспелов перечёл и испугался: вышло голо, почти как милицейский протокол. Перечёл ещё раз и понял, что это хорошо. Что от этой простоты у него самого, старого газетчика, почему-то запершило в горле.

Хуже было со снимком.

Тёмин принёс в редакцию шесть отпечатков, отобранных из шестидесяти, и разложил их у Поспелова на столе веером, ещё влажных, с загнувшимися краями. Пять были хорошие, правильные, какие и нужно на первую полосу: хозяин у прилавка, хозяин среди людей, хозяин с поднятой рукой, лицом к камере, узнаваемый, с людьми вокруг. А шестой Тёмин положил отдельно, чуть в стороне, и Поспелов, взглянув на него, снял очки и протёр их, будто не поверил глазам.

— Это что? — спросил он.

— Это снимок, — сказал Тёмин.

— Я вижу, что снимок. Где на нём товарищ Сталин?

— Вот. — Тёмин ткнул пальцем. — С кульком.

Поспелов надел очки и нагнулся над столом. Человек на корточках, в кепке, со спины и сбоку, лица не видно, только усы да край щеки. Вокруг дети, много, тесно, у всех раскрытые ладони с конфетами. А в середине, над ним, девочка, и лицо девочки занимало, кажется, полкадра.

— Ты с ума сошёл, — сказал Поспелов тихо. — Вождя со спины. На первой полосе. Да меня завтра…

— Он сам так велел, — сказал Тёмин упрямо. — Снимать людей, а его сбоку. Вы же слышали. Если он один в середине, снимок в корзину. Вот он не в середине.

— Он сказал «сбоку», а не «со спины».

— Так ведь сбоку и есть. Немножко со спины.

Поспелов долго сидел над снимком. Часы на стене показывали час ночи. В три номер должен был уйти в машину, и в три же его, как всегда, надо было показать наверх, в Кремль. Он мог поставить любой из пяти правильных, и никто бы слова не сказал, и сам хозяин, может, не сказал бы. А мог поставить шестой и…

Он не додумал. Взял трубку и позвонил Поскрёбышеву.

— Александр Николаевич. Поспелов. Со снимком вопрос. Есть шесть, пять обыкновенных, один… необыкновенный. Не знаю, какой ставить. Нельзя ли показать?

Поскрёбышев помолчал в трубке.

— Везите все шесть, — сказал он. — Он не спит.

Отпечатки отвезли в Кремль в четверть второго, в конверте, с курьером на мотоцикле. Без десяти два конверт вернулся. Поспелов вскрыл его, и из конверта выпали шесть отпечатков, и на пяти ничего не было, а на шестом, в углу, синим карандашом, стояло одно слово, крупно, с нажимом: «Этот». И ниже, помельче: «Подпись дать про детей. Имена, какие знаете».

Поспелов перечитал это дважды. Потом сел и написал подпись. Написал коротко, как было велено: «Шура Гусева, шести лет, и её соседи по очереди». Про Сталина в подписи не написал ни слова. Подумал и не стал: и так видно.

Внизу, в наборном цеху, ждали. Полоса стояла собранная, свинцовая, тяжёлая, в железной раме, и в ней, посредине, было пустое место под клише, и старый метранпаж Сидорин, сорок лет простоявший у реалов, ходил вокруг рамы и курил, хотя курить в цеху не полагалось. Он набирал ещё при царе. Он набирал манифесты, декреты, сводки, некрологи, он набирал первую сводку войны и сводку о победе, и руки его, чёрные от свинца, помнили каждую из этих полос на вес.

Клише принесли без десяти три, ещё тёплое после травления, цинковую пластинку на деревянной колодке. Сидорин взял её, повернул к лампе, поглядел на зеркальное, перевёрнутое изображение, как умеют глядеть только наборщики, читающие справа налево, и долго молчал.

— Это что ж такое, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь. — Девчонка в середине. А сам сбоку.

— Так велели, — сказал выпускающий.

— Кто велел?

Выпускающий показал глазами наверх, туда, где над цехом, над редакцией, над всей Москвой было то, откуда велят.

Сидорин ещё поглядел на клише. Потом поставил его в раму, на пустое место, аккуратно, как ставят последний кирпич, и подбил шпонами, и проверил пальцем, ровно ли сидит.

— Сорок лет набираю, — сказал он. — Первый раз вижу, чтоб вождь на полосе был сбоку. — Помолчал, вытер руки о фартук. — А хорошо. Живое.

И махнул печатникам: давай.

Номер ушёл