Рассвет новой эры - Роман Смирнов
Заговорили не дикторскими голосами, а простыми, живыми, какие слышишь каждый день в трамвае и на кухне, с кашлем, с перебивкой, с уличным гулом за спиной. Женский голос, тихий, смущённый, сказал: «Шестьсот сорок. Я на ткацкой, на Трёхгорке». И другой голос, знакомый всем, негромкий, с растянутыми гласными, спросил: «Хватает?» И женский ответил не сразу, подумав: «Если без мяса, хватает. Раньше, по карточкам, не хватало. Теперь хватает». И кто-то рядом засмеялся, и старческий голос проворчал про табак, и девчоночий, звонкий, сказал обиженно на всю страну: «Мне шесть. Мне на будущий год». И ещё один детский, мальчишеский, спросил, правда ли, что дядя всю войну не спал.
Клавдия Гусева слушала это на общей кухне, в своей квартире на Пресне, где собрались все соседи, и когда из тарелки на стене заговорил её собственный голос, закрыла лицо руками и так и просидела до конца передачи. А Шурка стояла под репродуктором, задрав голову, и слушала свой голос, и когда он кончился, сказала громко и недовольно:
— Я не так говорю. Я лучше говорю.
И вся кухня засмеялась, а Клавдия отняла руки от лица, и лицо у неё было мокрое и счастливое.
Глава 25
Цех
Через три дня, в понедельник, машина с помятым крылом пошла на юго-восток, за Москву-реку, мимо Симонова монастыря, мимо закопчённых корпусов и заводских заборов, и на этот раз Сталин назвал место сразу, как сели.
— На ЗИС.
Власик, сидевший впереди, обернулся.
— Товарищ Сталин. Лихачёву хоть позвонить? Там ведь проходная, режимный завод…
— Не звонить. Проходная так проходная. Поглядим, какая у Лихачёва проходная.
Проходная у Лихачёва оказалась хорошая. У ворот, в стеклянной будке, сидела вахтёрша, пожилая, грузная, в ватнике, перепоясанном ремнём, с наганом в кобуре на боку, и когда чёрная машина без пропуска подкатила к шлагбауму, вахтёрша вышла из будки, встала поперёк дороги и подняла руку.
— Пропуск!
Шофёр высунулся в окно и что-то зашептал ей. Вахтёрша слушать не стала.
— Не знаю никаких. Пропуск давай. Без пропуска не пущу, хоть кто. У меня приказ.
Власик уже взялся за ручку дверцы, лицо его наливалось знакомым багровым цветом. Сталин тронул его за плечо, открыл заднюю дверцу и вышел сам.
— Здравствуйте, мамаша, — сказал он.
Вахтёрша поглядела на него. Поглядела долго, внимательно, с головы до ног, как глядят на подозрительного, и рука её сама собой легла на кобуру. Потом лицо её стало медленно меняться: из сердитого сделалось растерянным, а из растерянного белым.
— Ой, — сказала она.
— Пропуска у меня нет, — сказал Сталин. — Не выписали. Вы уж позвоните директору, пусть выпишет. А я подожду.
— Товарищ Сталин… Да я… Проходите, ради бога…
— Нет, мамаша. Раз приказ, так приказ. Правильно не пускаете. Звоните.
Вахтёрша, не сводя с него глаз, попятилась в будку, схватила трубку, и по заводу понеслось. Через четыре минуты от заводоуправления к проходной бежал, придерживая шляпу, без пальто, в одном пиджаке, коренастый, круглолицый человек с красным от бега лицом. Это был Лихачёв, Иван Алексеевич, директор, который строил этот завод, можно сказать, с первого кирпича, ещё в двадцатых, и знал на нём каждый станок и каждого мастера, и которого сам Сталин знал давно и ценил за хватку и за то, что тот не врал.
— Товарищ Сталин! — выдохнул он, подбежав. — Что ж вы… Мы бы встретили…
— Потому и не сказал, что встретили бы. Выпиши-ка мне пропуск, Иван Алексеевич. А то вахтёр у тебя строгий, не пускает.
Лихачёв поглядел на вахтёршу, на Сталина, опять на вахтёршу и вдруг расхохотался, громко, от души, как смеются люди, у которых от сердца отлегло.
— Выпишу! Сейчас выпишу! Марья Степановна, давай бланк!
Пропуск выписали тут же, в будке, на серой бумажке, разовый, и Лихачёв своей рукой вписал в графу «фамилия» шесть букв, и вахтёрша, трясущимися пальцами, поставила штамп. Сталин взял пропуск, показал его вахтёрше по всей форме, раскрыв перед её глазами, отдал ей в окошко, как отдают все, и прошёл через турникет. Тёмин, успевший выскочить из машины, снял это, и снимок этот потом висел на заводе в проходной, в рамке, много лет.
Завод гудел. Он был огромный, целый город за забором, с улицами между корпусами, с узкоколейкой, с кранами, с трубами, и над всем этим стоял низкий, плотный гул, который слышишь не ушами, а грудью. В войну завод делал снаряды, миномёты, автоматы, грузовики для фронта, наполовину уезжал на Урал и вернулся, а теперь переходил на новое: готовили к выпуску новый грузовик, большой, четырёхтонный, вместо старой трёхтонки, и в цехах всё было в движении, в переделке, наполовину по-старому, наполовину уже по-новому.
Лихачёв повёл его по цехам и первые пять минут говорил, как говорят директора: про план, про проценты, про новую машину. Потом замолчал. Сталин его не слушал. Сталин смотрел на людей.
В механическом цеху стояли станки в несколько рядов, длинными шеренгами, и за станками стояли люди, и когда Сталин вошёл, станки начали останавливаться, один за другим, волной, от двери вглубь, и цех стал затихать, и из гула вдруг вышла тишина, и в тишине люди поворачивались, снимали кепки, вытирали руки о фартуки.
— Не останавливайте, — сказал Сталин Лихачёву. — Скажи им, пусть работают. Я не на митинг приехал.
Лихачёв крикнул мастерам. Мастера побежали по рядам. Станки нехотя, недоверчиво, один за другим, опять загудели. Но люди работали уже не так, как минуту назад: работали и оглядывались.
Сталин пошёл вдоль ряда. Остановился у токарного, где работал старик, седой, в очках с проволочными дужками, в замасленной кепке, и рядом с ним стоял мальчишка лет шестнадцати, в форменной ремесленной фуражке с молоточками, и смотрел, как старик точит. Старик точил вал. Резец шёл по металлу, и из-под резца вилась синеватая горячая стружка, и старик не отрывал глаз от детали, хоть и видел, конечно, кто стоит рядом.
Сталин постоял, посмотрел, пока тот не кончил проход и не отвёл суппорт.
— Давно на заводе, отец?
— С двадцать четвёртого, — сказал старик, не поворачиваясь, и снял деталь, и проверил её скобой, и только после этого повернулся. — Ещё когда АМО был. Первые грузовики собирали, вот этими руками. Сорок человек нас было на всю сборку. Горбунов моя фамилия.
— А это кто? — Сталин кивнул на мальчишку.
— А это Лёнька. Ремесленник. Мне его в ученики дали. — Горбунов поглядел на мальчишку сурово, и мальчишка покраснел до ушей. — Толковый. Руки есть, голова