Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Машина шла по Садовому медленно, в общем потоке, между грузовиком с бидонами и дребезжащим трамваем, и никто на неё не оборачивался. Была она чёрная, но не та, большая, с флажками, какую знала вся Москва, а обыкновенная, из гаража, с помятым крылом, и Власик, сидевший впереди рядом с шофёром в своём сером снабженческом пальто, всю дорогу смотрел на это крыло с таким видом, будто оно оскорбляло его лично. Сзади, между Сталиным и дверцей, сидел, стараясь занимать поменьше места, Тёмин с «лейкой» на коленях, а на откидном сиденье, прижав к груди свой ящик, Орешин.

В старом пальто и в кепке Сталин был похож на пожилого мастера с завода, едущего по делам в трест, если бы не усы.

— На Пресню, — сказал Сталин, когда машина вышла к площади Восстания. — А там поглядим.

Шофёр свернул. Потянулись старые пресненские улицы, кривые, мощёные, с двухэтажными домами, с казармами прядильщиков, почерневшими от времени, а за ними, в просветах, уже виднелись светлые коробки новых домов, выросших за лето на бывших огородах. Было десять утра, будний день, конец октября, сыро и серо. Шёл народ: бабы с кошёлками, старики, ребятишки, которые почему-то были не в школе, рабочие ночной смены, бредущие домой.

На углу, где улица расширялась в маленькую площадь, стоял гастроном: старый, купеческий ещё дом с большими витринами, с вывеской «Продукты» над дверью, и перед дверью, на крыльце и на тротуаре, стояла очередь, человек тридцать.

— Здесь, — сказал Сталин.

Власик обернулся, и лицо у него сделалось такое, будто хозяин велел остановить машину над пропастью.

— Товарищ Сталин, очередь. Там же…

— Потому и здесь. Где очередь, там и люди. Стой за углом.

Вышли. Сталин пошёл к гастроному неспешно, заложив руки за спину, как ходят люди, которым торопиться некуда, и Власик, отстав на два шага, пошёл за ним, а впереди, ещё раньше, уже растворились в улице его четверо: лысоватый с лицом бухгалтера встал в очередь, щуплый в очках прошёл внутрь, третий остановился у витрины, разглядывая пирамиду консервных банок, а Сухов, привалившись к косяку двери, стал сворачивать цигарку. Тёмин с Орешиным шли сзади, чуть поодаль, как будто сами по себе.

Сталин встал в конец очереди.

Перед ним стояла женщина лет сорока, в тёмном платке и в перешитой из шинели жакетке, с авоськой в одной руке и с девочкой лет шести в другой. Девочка переминалась, ныла, что скучно, дёргала мать за рукав. Мать её не слушала: глядела вперёд, в дверь, считала, сколько ещё до прилавка.

— Кто последний, мамаша? — спросил Сталин.

— Я последняя, — сказала женщина, не оборачиваясь. — За мной будете.

— За вами.

Сказал он это негромко, обыкновенно, но что-то было в этом голосе, в выговоре, в том, как он растягивал гласные, что женщина вдруг замерла, не обернувшись. Постояла так секунду, другую. Потом обернулась медленно, всем телом, как оборачиваются во сне, и увидела его. Глаза её сделались круглые, рот приоткрылся, и авоська выскользнула из пальцев на тротуар, и из неё выкатилась пустая бутылка из-под молока и звякнула о камень.

Сталин нагнулся, поднял бутылку, сунул обратно в авоську и подал.

— Уронили, — сказал он.

Женщина взяла авоську и не могла сказать ни слова. А девочка, которой всё было нипочём, задрала голову, поглядела на него снизу, на усы, на кепку, и сказала громко, на всю улицу, с тем бесстрашным удивлением, какое бывает только у детей:

— Мам! А дядя как на картинке!

Очередь обернулась.

Что было дальше, Тёмин потом рассказывал в редакции долго, в лицах, и каждый раз по-новому, потому что сам толком не запомнил: он снимал. Очередь обернулась вся разом, как один человек, и сперва была тишина, такая, что слышно стало, как на крыше воркуют голуби. Потом кто-то ахнул. Потом у кого-то вырвалось: «Батюшки!», у кого-то «Товарищ Сталин!», и очередь качнулась к нему, и тут же, будто испугавшись сама себя, отхлынула, и встала вокруг него полукругом, не зная, что делать: то ли кричать «ура», то ли расступаться, то ли бежать домой рассказывать. Из дверей гастронома выглядывали уже изнутри, и кто-то там, внутри, крикнул: «Сталин пришёл!», и в ответ оттуда донёсся звон, будто уронили гирю на весы.

— Товарищи, — сказал Сталин, подняв руку, и голос у него был спокойный, будничный. — Товарищи, не шумите. Я в очередь стал. Вы стояли, и я постою.

— Да что вы, товарищ Сталин! — закричал какой-то старик в треухе, стоявший ближе к двери. — Проходите вперёд! Пропустим! Люди, пропустим ведь?

— Пропустим! Проходите!

— Не пойду, — сказал Сталин. — Я за этой гражданкой занимал. Ещё не хватало, чтоб я у вас очередь отбирал. — И повернулся к женщине в платке, которая всё ещё стояла, прижимая авоську к груди. — Вас как звать, мамаша?

— Клавдия… Клавдия Ильинична, — выговорила она наконец. — Гусева.

— А дочку?

— Шура.

— Шура, — повторил Сталин и поглядел на девочку. — Ты почему не в школе, Шура?

— Мне шесть, — сказала девочка обиженно. — Мне на будущий год.

— На будущий год, — согласился Сталин серьёзно. — Тогда ладно. Тогда не прогуливаешь.

Вокруг засмеялись, и от этого смеха что-то сдвинулось, отпустило, и полукруг из испуганного стал просто тесным, живым, дышащим. Люди подались ближе. Тёмин, пятясь, чуть не свалился с крыльца, щёлкал затвором, перекручивал плёнку, опять щёлкал. Орешин открыл свой ящик прямо на тротуаре, на ступеньке, и держал на весу микрофон, похожий на круглую чёрную тёрку.

— Ну, Клавдия Ильинична, — сказал Сталин. — Раз мы с вами соседи по очереди, рассказывайте. За чем стоим?

— За маслом, — сказала Гусева и покраснела. — Масла сегодня обещали.

— Обещали. А есть?

— Не знаю, товарищ Сталин. Вчера не было. Сказали, с базы не привезли.

— И вчера стояли?

— Стояла. Час простояла, потом сказали, не будет.

Сталин кивнул, будто отметил что-то про себя.

— А остальное как? Хлеб?

— Хлеб есть, — заговорила Гусева уже смелее, и вокруг закивали. — Хлеб всегда есть, и белый, и чёрный. Это теперь хорошо. Сахар есть. Крупа. Мясо дорого, мясо не каждый день. А масло вот, бывает, не довезут.

— Получка у вас какая?

— Шестьсот сорок. Я на ткацкой, на Трёхгорке.

— Хватает?

Она подумала. Подумала честно, по-хозяйски, как думают, когда считают деньги до получки.

— Если без мяса, хватает, — сказала она. — Если с