Там леший бродит - Игорь Николаевич Конычев

— Вечно ты непонятно что домой тащишь, — говоря это, Варвара сначала недовольно поглядела на собаку, а потом на Забаву, чем еще больше сбила ту с толку.

— Я её чем-то обидела? — тихо спросила царевна, когда сестра и брат скрылись в доме.

— Не бери в голову. Она всегда такая, — я легонько подтолкнул девушку к порогу. — Пойдем за стол.

Войдя внутрь последним, я увидел, что Кузьмич постарался на славу. Стол буквально ломился от яств. Кажется, домовой полностью опустошил мою кладовую, и теперь придется пару недель помогать местным, чтобы восстановить припасы. Но меня это не заботило. Я, как-никак, тоже вырос в русской семье, и у нас было принято угощать дорогих гостей всем самым лучшим, ничего не жалея. Вот я и не жалел.

До самой ночи мы ели, пили и говорили, а потом явился Кузьмич и сообщил, что Васька растопил баню. Первыми париться пошли я, Антипка и сам Кузьмич. Банник, крохотный человечек с лицом подростка, пышной гривой черных волос и с ног до головы облепленный листьями от веника, приветствовал нас радостной улыбкой. Толк в своём деле он знал, и баньку растопил, как надо. Напарившись, мы пустили в баню девушек, а сами отправились на крыльцо, пить холодный компот из погреба.

Но, спустя несколько минут, дверь бани открылась, и стройная нога Варвары пинком отправила незадачливого Ваську в долгий полет. Падая, он сшиб Кузьмича, и они оба покатились по траве. Антипка рассмеялся.

— Здорово у тебя, — поделился он.

Я взъерошил его мокрые волосы и произнес:

— Так заходите почаще. Я гостям всегда рад.

Паренёк кивнул.

— Я тоже рада, но к нам мало кто заглядывает, — донесся за спиной пробирающий до костей голос.

Мы обернулись и увидели выглядывающую из-за дерева Олесю. Она пугающе улыбнулась нам, обнажая острые клыки.

— А вот сегодня собрались нерадивые на погост, — продолжила обитательница погоста, сверкая красными глазами и облизываясь. — Теперь гадаю, поспеешь ли ты, леший, али мои братцы свежей крови напьются?

— Да чтоб тебя! Кузьмич, присмотри за парнем, — я резко выпрямился и шагнул сквозь лес.

Перемещаться пришлось дважды. Я надеялся перехватить ночных искателей приключений на свою голову у погоста. Но те вместе со скудоумием продемонстрировали ещё и недюжинную физическую подготовку, совершив марш-бросок прямиком в логово лесных упырей. Я понял это по следам и еще не выветрившемуся запаху чеснока и пота. Кроме них ощущался ещё аромат свежесрубленной осины.

— Вот придурки-то, — в сердцах рыкнул я и вновь шагнул сквозь лес, оказавшись на окраине заброшенного хутора. Обратившись филином, я поднялся в воздух, чтобы облететь много лет пустующее поселение и осмотреться.

Забытая много лет назад деревня представляла собой покосившийся и местами упавший частокол овальной формы. С внешней стороны можно было свалиться в заросший бурьяном ров, а внутри стен увидеть скопище ветхих избушек. Почти каждая из них могла похвастаться провалившейся крышей, потемневшими от времени бревенчатыми стенами и ссохшимися и хлопающими на ветру ставнями да дверями.

Всё вокруг заросло травой и мхом. Остались лишь старые, почти заросшие тропки. Тут давно никто уже не жил, разве что сами упыри приходили по ночам с погоста, чтобы посидеть в старых домах и повспоминать былые деньки, слушая карканье ворон и шум дождя.

Дождь и вороны, кстати, явились сюда этой ночью, словно по заказу. А вместе с ними приперлись и пятеро обвешенных чесноком деревенских дураков. В простой одежде, с натруженными руками и хмурыми лицами, они быстро продвигались вперед. Двое с факелами и осиновыми кольями, а трое с инвентарём для копания земли. Вот только копать им суждено, судя по всему, свои могилы. Да и то если успеют — я чувствовал затаившихся в старых избах упырей. Они ждали, когда люди ужин сам зайдет в ловушку, которую останется разве что захлопнуть, а после наслаждаться кровью мужиков, ведь идиотизм через неё не передается.

Пятерка искателей приключений как раз переступали через давным-давно упавшие в грязь ворота заброшенной безымянной деревеньки. В одном из домов послышался отчетливый скрежет нестриженных обломанных ногтей по гнилым доскам. А еще на пал капала слюна. Часто и много.

Но мужики об этом не знали. Уверенные в себе, они, пусть и с некоторой опаской, но двигались в центр поселения, где стоял старый давно опустевший колодец. Он, судя по разговорам людей, и являлся их целью.

— Если вы пришли сюда топиться, то у меня для вас плохие новости, — произнес я, принимая человеческий облик.

Мужики сначала застыли, а потом подняли колья и лопаты.

— Чтоб тебя, нечистый! — один из них сорвал с груди головку чеснока и швырнул в меня.

— Не бреши, я вот только из бани, — невозмутимо парировал я, ловко ловя импровизированный снаряд. Чеснок оказался молодым, душистым и абсолютно бесполезным против упырей. Поэтому я сунул его за пазуху — у мужиков еще есть, а мне запасы пополнить надобно.

Увидев, что на меня их секретное «оружие» не подействовало, мужики почесали бестолковые головы.

— Эй, чеснок верни! — потребовал тощий тип с редкой козлиной бородëнкой.

— Ещё чего. Нечего было им кидаться. Да и не поможет он вам. От осины, — я взглядом указал на колья в руках мужиков, — тоже толку мало. Только зазря мне деревце загубили, ироды.

Крупный мужик с факелом поднял источник света повыше и пригляделся.

— Коли чеснок на тебя не действует, ты, выходит, не упырь, да? — поделился он умозаключением.

— А ты, надеюсь, тут не самый сообразительный, — скептически заявил я, своей волей пригибая пожухлую траву и неспешно, чтобы не напугать слишком сильно, направляясь к мужикам. — Уходите, пока можете. Только не бегите, иначе хуже будет.

Любители ночных прогулок по опасным местам пусть и не ушли, но заметно напряглись и попятились. Стало быть, инстинкт самосохранения у этого отряда самоубийц на месте. Но тогда отчего же его притупило настолько, что эти полудурки припëрлись в чащу на ночь глядя? По-правде сказать, имелась у меня одна догадка, связанная с их инвентарём, но лучше узнать наверняка.

— Вы чего тут забыли? — прямо спросил я, гадая, удержит ли моë присутствие упырей от поспешных действий или придëтся-таки их иначе вразумлять?

— А тебе что за печаль? — подозрительно прищурился тощий, сильнее сжимая кол.

—