Рассвет новой эры - Роман Смирнов
Он подошёл к окну. Где-то там, за тысячу вёрст, в стылой степи, оседала пыль на опустевшем стартовом столе, остывало железо, и расходились по баракам вымотанные люди, спасшие нынче не одну ракету. А в Вашингтоне, он знал, скоро лягут на стол президенту донесения его полковника, и в каждом будет одно: ракета у Советов настоящая, и связываться с ними накладно. Пусть считают. Пусть тратятся на страх. А выигранное этим утром время он, Сталин, положит туда, где оно обернётся не туманом, а хлебом да сталью, чтоб настал когда-нибудь день, когда притворяться будет уже не нужно.
Глава 18
Ток
На плотину Сталин приехал не нежданно. Ехал он на юг, и путь его лежал через Запорожье; там он велел отцепить вагон и встать на двое суток. Дал знать загодя, и ждали его как положено: настилы подмели, на лесах вывесили кумач, у конторы выстроили передовиков, а начальник главка, прилетевший накануне из Москвы, встретил его у вагона с папкой, где всё было расчерчено по дням, до самого праздника, к которому обещан первый ток.
Плотину эту он помнил ещё по войне. В сорок первом, при отходе, её готовились взорвать, и он написал тогда на телеграмме одно слово: «Запрещаю». Взрывать не стали. Потом её бомбили немцы, и она простояла войну искалеченной, но целой в главном, а теперь её поднимали заново. Дело это было знаковое: великая плотина, что до войны давала ток на пол-юга, лежала перебитая, и поднять её значило показать всей стране да и всему свету, что страна умеет не только воевать, но и строить, и поднимает поломанное скорее, чем враг чаял.
Пошёл он по стройке с утра, и главк шёл рядом и рассказывал, а то, что Сталин видел, было не так гладко, как в папке, а как всегда бывает на большом живом деле: в разоре, в грязи, в натуге, но и в силе.
А увидел он вот что. Река, широкая, тяжёлая, южная, катила свои воды мимо, и поперёк неё, от берега к берегу, тянулось тело плотины, огромное, бетонное, местами целое и белое, а местами чёрное, битое, в подпалинах и проломах, залатанное наспех, как латают на живой ране. По этому телу, по его перебитому хребту, по лесам, настилам и шатким мосткам копошились тысячи людей, и снизу они казались мелкими, как муравьи на туше исполина. Гремели бетономешалки, лязгали краны, дымили времянки, визжали лебёдки, и всё это сливалось в один ровный гул большой стройки, в котором Сталин, послушав, различал главное: гул был рабочий, деловой, не показной. Кумач кумачом, а дело тут шло взаправду.
Люди на стройке были всякие, и Сталин, идя, вглядывался в них, как вглядывался всегда, потому что по людям судил о деле вернее, чем по цифрам. Были тут бывшие солдаты в выгоревших, споротых с погон гимнастёрках, и эти работали споро, привычные к тяжёлому и к артельному. Были бабы в ватниках и платках, что таскали носилки с раствором наравне с мужиками: война приучила их и не к такому. Были вернувшиеся из плена, давно проверенные и отпущенные по домам, и эти работали с тихой истовостью, будто наверстывали отнятые годы. Была молодёжь, фэзэушники, безусые, что тянулись за старшими и учились на ходу. Вся страна, стянутая к одной реке, поднимала сообща то, что война перебила.
Главным инженером стройки был Нестеренко, немолодой, сутулый, с серым от недосыпа лицом и с руками, которые не знали покоя даже в разговоре, всё что-то мяли, вертели свёрнутый чертёж. Был он из тех инженеров, что срослись со своим делом до того, что и говорят о плотине, как о живом, болеющем существе, и Сталин, поглядев на него, сразу понял, что человек этот честный и издёрганный, и что за бодрым рапортом, который шёл наверх, стоит у него на душе совсем не бодрое. При главке Нестеренко молчал и кивал, а когда главк задержался у бетономешалок, объясняя что-то свите, Сталин кивнул инженеру, чтоб шёл рядом.
— Показывай, Тарас Иванович, — сказал Сталин. — Всё показывай, как есть. За хорошее хвалить не буду, за плохое не съем. Мне не рапорт нужен, мне плотина нужна. Веди.
И Нестеренко повёл, и по мере того как вёл, разговаривался, отходил от казённой бодрости и выкладывал то, что было на самом деле: редко доводится честному издёрганному человеку выложить своё тому, кто вправду может помочь.
А на самом деле дело было такое. Плотину гнали. Кто-то там, наверху ведомственной лестницы, обещал первый ток к назначенному дню, к празднику, и день этот стоял теперь над стройкой, как топор, и вся стройка под ним горбатилась, чтоб успеть. А успеть по-честному не выходило. Плотина была не просто недостроена, она была раненая. Тело её, битое войной и годами, требовало не спешки, а осторожности, промеров, укрепления. Вода не человек, её не обманешь рапортом, и, запрудив реку раньше, чем тело её к тому готово, можно было получить не ток к празднику, а беду: течь, подмыв, а то и прорыв. Эта река уже видела, как уходит из плотины вода: в сорок втором, после немецких бомб, она упала на четыре метра и обнажила пороги.
Они дошли до места, где кипела главная работа, где в опалубку лили бетон, и Нестеренко остановился, показал рукой.
— Вот, гляньте, товарищ Сталин. Тут вся моя беда. — Он подобрал с настила отбитый кусок серого бетона, размял в пальцах, и кусок этот крошился, оставлял на ладони песок. — Видите? Не встал ещё, не набрал. Ему бы стоять да крепнуть, а на него уже лью следующий слой, потому что гоним. А это всё равно что дом на непросохшем фундаменте ставить. Снаружи — растёт, глядеть любо. А внутри — сырость, слабина. Год простоит, два, а как приляжет вода всей тяжестью — и поползёт.
Сталин взял у него из ладони этот крошащийся кусок, размял и сам, поглядел, как сыплется меж пальцев песок, и лицо его потемнело.
— Гоним, — повторил он глухо. — Отчего гоним, Тарас Иванович? Кто гонит?
— А кто ж, — Нестеренко невесело усмехнулся. — Срок гонит. К празднику велено дать ток. Я и гоню, штурмую, людей держу по две смены, а сам ночами не сплю: чую, что кладём не на совесть, а на спешку, и что