Рассвет новой эры - Роман Смирнов
— Впрочем, — сказал он с лёгкой улыбкой, разглядывая свой бокал, — у нас ведь считают, господин министр, что вся эта ваша… новая сила — она, между нами, куда скромнее, чем принято думать. Один, много два заряда, не более. Слухи всегда преувеличивают, не правда ли?
И, сказав это, поднял глаза на Молотова быстро, цепко, со всем вниманием, потому что прощупывал: закидывал наугад цифру и ждал, дрогнет ли нарком, кинется ли опровергать или, наоборот, усмехнётся слишком уверенно, и по тому, как дрогнет, вычислил бы правду вернее всякого шпиона.
Молотов был не тот человек, у которого что-нибудь дрогнет. Он поглядел на Хаскелла сквозь пенсне тем ровным, чуть скучающим взглядом, каким глядят на надоедливого, но не опасного собеседника, и ответил, помолчав ровно столько, чтобы пауза сказала: вопрос не стоит спешки.
— Слухи преувеличивают, вы совершенно правы, — сказал он спокойно. — Оттого мы слухов и не распространяем. И, признаться, не понимаю охоты некоторых считать в чужом кармане. Считайте лучше в своём: оно и полезнее, и спокойнее спится. — Он пригубил вино и прибавил, будто из вежливости, а на деле вбивая гвоздь: — А что до силы, то сила, господин советник, тем и хороша, что о ней не рассказывают. Кто силён, тому хвастать незачем. Пусть считают те, кто боится обсчитаться.
И всё. Ни цифры, ни опровержения, ни испуга, ни бахвальства, ничего, за что можно было бы зацепиться и потянуть. Хаскелл поулыбался ещё, свёл разговор обратно на погоду и вскоре отошёл, унося то же, с чем пришёл, то есть ничего. А Молотов в тот же вечер доложил Сталину: Даллес считает всерьёз, цифру подбрасывают скромную, а стало быть, и подозревают верно, и подозрение это надо сбить, покуда оно не окрепло.
Всё это, сложенное вместе, значило одно: враг не поверил туману на слово и полез считать по-настоящему. И если досчитает, если дознается, что грозных зарядов у Москвы не десять и не пять, а один да задел на второй, тогда весь расчёт Сталина рухнет, и рухнет в самый скверный час, когда страна ещё гола и подняться не успела.
Сталин собрал у себя тех немногих, кто вёл это дело, и говорил с ними жёстко и коротко.
— Он нас считает, — сказал он. — Это плохо, но это и понятно: я бы на его месте тоже считал. Задача наша теперь не в том, чтоб он перестал считать, — не перестанет. Задача в том, чтоб счёт у него вышел неверный. Чтоб, сколько ни щупал, всякий раз выходило: много. Больше, чем есть. Понятно?
Понятно было. И дальше пошла работа двоякая: одной рукой прятать и стеречь то немногое настоящее, что было, чтоб к нему не подобрались и не пересчитали; другой подсовывать врагу видимость, чтоб он считал её за правду. Того завербованного инженера, через которого тянулась ниточка к закрытому городу, не взяли с треском, а тихо обернули, и он повёз своим хозяевам не то, что было, а то, что велели: раздутые цифры, лишние площадки, заводы, которых нет. Разведочные полёты встречали тихо, так, чтоб они «увидели» и «сосчитали» аккуратно расставленную пустышку: макеты, ложные дымы, ложную суету на местах, где ничего, кроме этой суеты, и не было. Врагу давали считать. Только считал он подставленное.
А в середину всего этого Сталин положил ход открытый, громкий, у всех на виду, и ход этот был Королёв.
Расчёт был прост и дерзок. Заряд можно спрятать и заставить врага гадать о числе. А вот руку, которая заряд донесёт, спрятать нельзя, да и незачем: её, наоборот, надо показать, и показать во всё небо, чтоб весь свет задрал голову. Раз советская ракета уходит так высоко и так далеко, рассудят в Вашингтоне, то и заряд Москва донесёт куда захочет, а значит, зарядов у неё вдоволь, иначе к чему такая рука? Одна зримая ракета говорила о силе убедительнее десяти спрятанных бомб, потому что бомбу надо взять на веру, а ракету всякий видел сам.
И решено было устроить показательный пуск, большой, с гостями. Позвать военных атташе, американского, итальянского, шведского, будто бы на обычные учения, и показать им ракету, что уходит в самое небо. Ракет чужим у нас не показывали никогда, и оттого поверят тем вернее. Пусть везут своим хозяевам не слух, не донесение агента, а увиденное своими глазами: советская ракета летит далеко. Пусть считают от этого.
Королёва Сталин вызвал и сказал прямо, не смягчая:
— Сергей Павлович, мне нужен пуск. Большой, чистый, на публику. Чтоб атташе, что будут смотреть, ахнули и поверили. Американец особенно. От этого пуска, знай, зависит не одна твоя ракета, а вся наша игра: поверят в силу — отстанут щупать, не поверят — полезут всерьёз. Сделаешь?
Королёв не залебезил, но и не забоялся, ответил, как отвечают люди, знающие цену и делу, и себе:
— Сделаю, товарищ Сталин. Ракета готова, летала. Но скажу честно, как есть: техника новая, сырая, и полной гарантии в таком деле нет и быть не может. В девяти случаях из десяти пойдёт как надо. А десятый… — он помолчал, не пряча трудного, — десятый на то и десятый. Ракета — не винтовка, тут всякое.
— Знаю, что всякое, — сказал Сталин. — Ты мне сделай так, чтоб был не десятый. Понимаю, что не бог, гарантий не прошу. Прошу — сделай всё, что человек может, а остальное… остальное на нашу удачу.
На том и разошлись, и дальше дело перешло из кремлёвского кабинета туда, где ему и место: на пусковую площадку, в степь, к людям в замасленных ватниках, к железу, к спирту и жидкому кислороду и к тому холодному предрассветному часу, когда назначен был пуск.
День пуска выдался ясный, стылый. Приехали приглашённые: американский полковник Брэдшоу, сухой, в роговых очках, с блокнотом, который он так и не решался раскрыть; щеголеватый итальянский майор, присланный от Чиано и улыбавшийся больше всех; молчаливый швед в штатском. Все вежливые, глазастые, с той цепкой невозмутимостью, за которой прячут жадное внимание. Их привезли на отведённое место, поодаль, откуда видно было всю площадку и стоящую на ней ракету, подали им и бинокли, и горячий чай в стаканах, и обходились с ними