Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

— Ну! Ну, да, но это, согласитесь, не тот масштаб. Вот со Старцевым, например… Н-да. Кстати, вы случайно не знаете, как они там, с Помпеевой?

Я случайно знал. Совершенно случайно. Случайнее, можно сказать, не бывает.

Старцевых судили и приговорили Семёна Дмитриевича к высшей мере, то есть, смертной казни. Его супруга, несмотря на скотский характер, получила пятёрку за пособничество.

В камере смертников Старцев сидел, глядя в стену невидящим взглядом, производя такое впечатление, будто его вновь настигли последствия ментального удара Гнедкова. Утром Старцева должны были лишить жизни. Человек, который хотел получить примерно всё, остался с круглым нулём и нулевыми же шансами на исправление.

Должно быть, он вовсе не знал, о чём думать. Никогда и ни разу не предполагал он, что дойдёт до подобного. Раскаяние пыталось залезть в его голову, но Старцев не видел в нём спасения и лениво отмахивался.

Тогда пришёл страх и вломился, не спрашивая разрешения. Старцев затрясся и заплакал. Вновь подступило раскаяние, но теперь уже перед ним встала гордость. «Уйди, — сказала гордость. — Как он сможет тебя принять? В собственных же глазах он тогда станет совершенным червём, раскаивающимся лишь в корыстных целях, чтобы разжалобить Всевышнего. Он, как-никак, аристократ».

«Сложный человек, — согласилось раскаяние. — Но я не уйду. Я тут посижу».

У гордости не нашлось возражений, и раскаяние спокойно сидело рядом, ожидая своего мгновения.

Вдруг Старцеву, который валялся на полу, рыдая и скуля, показалось, что кто-то пришёл. Это могли быть только люди, родившиеся, чтобы отвести его к палачу. Старцев встал, повернулся, попытавшись осушить слёзы, сохранить хоть какие-то крохи достоинства.

И замер.

За решёткой стояли трое, глядя на него сумрачно и печально.

— Вы⁈ — прохрипел Старцев. — Что вы тут?..

— Лично меня попросил прийти Александр Николаевич, — сказала Кунгурцева. — Сама бы я не пошла ни за какие коврижки. Что за чушь! Если бы в этом человеке было хоть что-то хорошее…

— Что-то было, — сказал я. — Едва излечившись, женился на Помпеевой. Которая, прямо скажем, была уже не в самом соблазнительном возрасте, да и социальным статусом похвастаться не могла. При такой-то мегаломании господин Старцев мог приударить за кем-то более перспективным. Но умудрился через десятилетия пронести свою любовь.

— Что за чушь! — была непреклонна Кунгурцева.

— И она ждала его все эти десятилетия. А теперь, после отсидки, вновь останется одинокой, никому не нужной, без надежды на какое бы то ни было счастье.

— Она заслужила и большего.

— Согласен, они не заслужили света. Покоя тоже. Но нельзя наказывать человека, забирая у него любовь. Любовь — это то единственное, что и делает нас людьми. Вопреки логике, здравому смыслу и даже самому Леониду.

— Чушь, — буркнула Кунгурцева, но всё же применила заготовку.

Старцев шарахнулся. Рядом с ним оказался второй Старцев. Такой же понурый и утлый.

— Открывай, Диль.

Диль звякнула стыренными ключами…

Когда мы сажали Старцева на поезд, он спросил тихо и без особой надежды:

— А Арина Нафанаиловна?..

— Пять лет она заслужила, — сказал я.

— Я заслужил и больше.

— Но получите те же пять лет. Напишите ей письмо. Надеюсь, сообразите подписаться чужим именем.

Старцев опустил голову. У него задрожали губы. Он вообще эти дни чуть чего начинал плакать. Особенно после того как прочитал в «Последних известиях» короткую заметку о своей успешной казни.

— Если я узнаю, что ты вернулся, суда не будет, — сказал до сих пор молчавший Серебряков, которого мы тоже задействовали на одном из этапов. — Дуэли тоже. Поверь, у меня есть способы устроить так, чтобы человек просто исчез. Ты уже исчез. Останется совсем чуть-чуть доделать.

Паровоз дал гудок. Старцев в отчаянии оглянулся на раззявленную пасть готового пожрать его вагона.

— Но как же я… один? Я даже не знаю языка!

— А кто вам сказал, старый друг, что вы будете один? — приблизился, широко улыбаясь, господин Гнедков.

Старцев вздрогнул, выпучил глаза.

— Вы⁈

— Я, я. Собственной персоной. Не без вашей милости изрядная часть моей жизни обратилась в прах, но то, что оказалась разрушена и вся ваша, меня некоторым образом утешает. Предлагаю забыть старые обиды и вспомнить золотые деньки, общих знакомых. Найдётся, о чём побеседовать во время путешествия, а?

Гнедков хлопнул Старцева по спине, и тот покачнулся, но устоял.

— Начнём новую жизнь. Америка — континент, на котором негодяи вроде нас веками обретали новую жизнь. Ну а когда Помпеева приедет — мы ещё посмотрим.

Старцев справился с собой, оттолкнул руку Гнедкова и прошипел:

— Её фамилия — Старцева!

— Посмотрим. Ох, посмотрим!

С этим они погрузились в вагон и отчалили в новую жизнь.

— Ну что, будете меня ругать? — спросил я, когда поезд исчез вдали.

— Нет, у самого камень с души, честно говоря, — отозвался Серебряков.

— Да? Не ожидал от вас.

— Нет ничего бесчеловечнее казни. Дуэль — это кипение крови! Смерть в бою преисполнена экстатического восторга! Но болезнь или казнь… Сидеть, не в силах ни на что повлиять, и считать мгновения до неизбежного финала… Человек так уходить не должен. По крайней мере, аристократ.

— Ваша правда, Вадим Игоревич. Ваша правда…

В реальном же времени, над койкой тяжело больного цветного неизвестного, я на вопрос Леонида ответил:

— Вы что же, газет не читаете? Старцев казнён, Помпеева отбывает пятилетний срок.

— Не читал, признаюсь… Казнён, говорите? Тяжко слышать. Зря спросил. Всё-таки есть в смерти по приговору что-то бесчеловечное, вы не находите?

— Увы. Человеческое, слишком человеческое. Животные друг с другом так не поступают. Ну что, с костями закончили?

— Да, мозг, насколько я могу судить, повреждён минимально. Всё, что этому несчастному нужно — время и покой. Но кто же это?

— Попробуем использовать ММЧ и отделить краску от тела…

А не вышло.

Нет, ММЧ прекрасно нащупывала молекулы краски, но дальше — всё. Отделить их не представлялось возможным.

— Вероятно, магия, — предположил Леонид.

— Магия? Неужели? — съязвил я. — Казалось бы, откуда ей взяться…

Прощелыгин хранил упрямое молчание. Однако вскоре действительно загадка открылась. Потерпевший пришёл в себя, начал издавать осмысленные звуки и оказался Геворком Антиноевичем, заведующим кафедрой зельеварения.

Поскольку ЧП произошло в академии, Фёдор Игнатьевич продемонстрировал живейшую заинтересованность. Он самолично явился в больницу и имел с Геворком Антиноевичем длительную беседу, которая закончилась чистосердечным признанием.

Так уж вышло, что дяденька сам себя загнал в угол. Ему было бы крайне сложно объяснить, за каким таким интересом он сварил хулиганское зелье, да к тому же сделал его настолько мощным, что хулиганство уже можно было переквалифицировать в терроризм.

Произойди всё в разгар учебного года, можно было свалить на студентов, мол, изъял,