Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

Мы молчали. Эмиль Германович, тяжело сглотнув, закончил историю:

— Самое гнусное, что его родня до сих пор ничего не знает. Было разбирательство в… в нашей конторе, по военно-магической части. Тогда как раз гремели случаи с бандой боевых энергетиков, ходили слухи о запретах и особых мерах… Решили не афишировать. Благо, тела по сути не осталось. Впрочем, что я несу, какое «благо»… Прошу простить.

— А музыкант? — спросил я.

— Какой музыкант?

— В гимназии. Парень играл на скрипке, а потом ему, кажется, телега проехала по рукам. Там тоже было что-то в этом духе?

— Ах, вот вы о чём. Нет, здесь всё просто: магия Ананке. Я не пытаюсь представиться святым, Александр Николаевич. Ради достижения своих целей я готов практически на всё. Но у меня есть кодекс чести, есть табу, если угодно. Женщины и дети — нет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Под детьми, понятное дело, я разумею тех, кто существенно моложе меня… Потому как технически тот музыкант был ребёнком, как и я.

— Предполагается, что из-за этого должен повыситься градус моего к вам уважения?

— Нет. Предполагается, что вы заслуживаете понимать, с кем имеете дело.

Зиновьев медленно вытащил из-за пазухи руку, держа в ней сложенные листы бумаги. Протянул мне.

— Взял на себя смелость набросать пакт о ненападении. Прописал условия. Прочтите, внесите правки, если потребуется, и пришлите почтой, либо фамильяром, как вам будет удобнее. Можете прийти лично. Если угодно, расцените как приглашение к визиту.

— Диль, возьми у господина Зиновьева бумаги.

Материализовавшаяся Диль взяла пакт, понюхала.

— Всё чисто, никакой магии.

— Прекрасно. Я прочту, Эмиль Германович. Ответ вы получите.

Финт с фамильяром Зиновьева нисколько не смутил. Он явно не настаивал на том, чтобы ему начали доверять. Только конченый идиот мог бы на этом настаивать после всего.

— Кстати говоря, Дилемме Эдуардовне будет, вероятно, интересно узнать: я отменил Кириллу Умоляевичу все связанные с вами запреты. Вы можете встречаться когда и как вам будет угодно. За сим — позвольте откланяться. Доброй ночи, господин и госпожа Соровские.

Зиновьев приподнял шляпу и слегка наклонил голову, после чего, вернув себя в исходное состояние, пошёл прочь от моего дома.

— Господин Зиновьев, — окликнул я его.

— Да, Александр Николаевич? — повернулся он, всем видом выражая заинтересованность.

— Пакт вы собственноручно писали, или Кильку заставили?

— Разумеется, заставил Кильку. Зачем-то ведь нужны фамильяры?

Я покачал головой, провожая взглядом своего врага номер один.

— Вот внезапно подумал. Если он ещё в гимназии или до неё обзавёлся фамильяром четвёртого ранга — это ж, получается, тот мог за него вообще все письменные работы делать…

— Это обман, и это плохо, Саша.

— Знаю, что плохо и обман… А всё-таки жаль, что когда я учился, у меня фамильяра не было. Столько человекочасов было просто вычеркнуто из жизни на всяческую лабуду, эх…

Мы поднялись на крыльцо, я отпер дверь, открыл её и замер. Мне в грудь смотрели два ствола. Их держали Настя и доктор, бледные и решительные.

— Откуда. У вас. Винтовки? — спросил я максимально спокойным тоном.

Стволы опустились.

— Александр Николаевич! — выдохнул доктор Снуль. — Слава Богу! Не хотел стрелять в человека… И не буду.

— Откуда⁈

— Ружья-то?

— Нет, доктор. Винтовки. Я, конечно, не оружейный гик, однако обладаю внушительной коллекцией стрелкового оружия, которое временами от скуки чищу, и что-то да понимаю. То, что вы держите в руках, это не охотничье, не спортивное, а боевое оружие, созданное ради единственной цели: убийство человека. И, как следствие, запрещённое для покупки и хранения гражданскому населению. Так откуда?

Нарезное и вправду простым людям было нельзя ни при каких обстоятельствах. Аристократы же шли по совершенно иной статье, и могли, при желании, купить хоть крейсер, уставленный нарезными пушками. Главное с этим крейсером сильно не лапсердачить. Что подразумевало: не стрелять по своим и не провоцировать международных обострений. То есть, иными словами, никакого практического смысла в приобретении крейсера не было. Но я отвлёкся, а доктор побледнел, с ужасом глядя на винтовку у себя в руках. Насте тоже ощутимо поплохело.

— Господин Прощелыгин принёс, — пролепетала она.

— Что⁈ — Такого ответа я уж точно не ожидал.

— Г-господин П-прощелыгин. Он ведь знает, что мы боимся Зиновьева. И сказал, что так ему будет спокойнее.

Я долго молчал, пытаясь заставить себя перестать кипеть от злости. Потом откашлялся и сказал:

— Значит, так. Сейчас вы идёте в гостиную, там медленно и аккуратно кладёте оружие на стол и отходите. Сейф у вас есть? Так и думал, сейфа у вас нет. Очешуеть просто! У нас дома фактически живёт невероятно одарённый, гиперактивный, сверхлюбопытный ребёнок, у которого в активе несколько пожаров, а мы храним боевое оружие в открытом доступе! Даже не уведомив об этом хозяев.

Настя тихонько пискнула, услышав о такой точке зрения на события, но мужественно донесла винтовку до стола. Как и доктор. Я повернулся к Таньке.

— Дорогая. Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Что? Разумеется, это кошмар какой-то. Тебе следует поговорить с Акакием.

— Револьвер, любимая. Револьвер тебе тоже Акакий подарил?

— Н-нет, — покраснела Танька. — Серебряков…

— Вот, значит, как…

— Ничего такого, Саша, ты не подумай! Просто когда всё это началось… Я беспокоилась. А у него ведь всегда с собой револьвер, вот я и подумала… Это даже не подарок, я заплатила денег, настояла!

— Тань, ты правда думаешь, что с моей стороны это сейчас — сцена ревности?

— Саша…

— На кой чёрт тебе — тебе! — револьвер⁈ Ты стихийница. Тебе быстрее человеку в рожу огнём метнуть, ну, или повалить его порывом ветра, чем достать револьвер, взвести курок и спустить его. Это во-первых. А во-вторых, ты действительно полагала, будто у тебя с револьвером есть хоть какие-то шансы против боевого энергетика⁈

— Когда ты так об этом говоришь, я чувствую себя очень глупо.

— Так ведь на то и расчёт.

— С револьвером мне стало гораздо спокойнее.

Мысленно я сосчитал до десяти и махнул рукой. Что с них взять… Акакий заботился о любимой женщине в своём неповторимом стиле и по своей извращённой логике, а Танька… Танька беременная. Гормоны, все дела. Что ж её как здоровую судить.

— Ладно. Надеюсь, что завтра Даринка не притащит на верёвочке гаубицу.

Винтовки я разрядил, замотал в простыню и спрятал в той самой кладовке, где раньше висела петля. Разумеется, петлю пришлось демонтировать, стул убрать. Но у кладовки оставалось одно неоспоримое преимущество: она запиралась на ключ. Ключ я нашёл и запер опасность.

После чего принялся читать написанный Зиновьевым пакт.