Двадцать два несчастья. Том 11 - Данияр Саматович Сугралинов
Я медленно прожевал кусок рыбы. Август. Что случилось в августе?
В августе у меня должна была состояться очень важная встреча, касающаяся темы исследований по регенеративным технологиям в нейрохирургии. В перспективе под меня даже планировали открыть целый институт. Но что-то не срослось, сдвинулось по срокам, а я тогда, помню, просто пожал плечами. Я все равно не спешил, рассчитывая, что уж лет двадцать у меня впереди точно есть. Как говорится, ничто не предвещало…
Но это я. А вот что важного было у Лысоткина с Михайленко в августе? Лысоткин… Не помню, не интересовала меня его персона никоим образом тогда. А вот толстяк Михайленко, друг семьи, мой близкий, как я считал, соратник и, вот же забавно как вышло, большой поклонник литературы о попаданцах… Вот этот самый Михайленко подал заявку на патент на базе моих исследований, правда, зацепил не все, а только то, во что был посвящен: нейропротекторы в превентивной геронтологии. В августе. За два месяца до моей смерти…
— А что было в августе? — спросил я простодушно и для того, чтобы завуалировать вопрос, принялся аккуратно и усердно нарезать кусочек помидора.
Лысоткин уже открыл было рот, но Михайленко заткнул его, снова пнув под столом и быстро сказав:
— Да ерунда, Сережа, Казимир Сигизмундович сделал из мухи слона, — быстро сказал Михайленко. — Обычная научная бюрократия. Сами поймете, когда статью свою первую куда-нибудь подадите.
Поймете? Подадите? Толстяк сорвался на вы от волнения, уж я Михайленко хорошо знал, а потому все больше убеждался, что Лысоткин и правда проговорился.
— Понимаю, Роман Александрович, — кивнул я. — Сроки — это святое.
— Ну вот и я о чем! — снова улыбнулся Лысоткин.
Ирина положила вилку и провела пальцем по краю бокала, решив своим женским чутьем, что разговор подошел по краю и нужно разрядить обстановку.
— Казимир, Рома, можно сегодня без унылых лекций про вашу дурацкую науку? Разве нет других тем для разговора?
— Конечно, Ириша, — рассмеялся Лысоткин. — Конечно. Я уже все.
Разговор мгновенно сместился на институтские дела, Михайленко поделился со мной, «младшим товарищем», забавными случаями из своей хирургической практики, а я рассказал о парочке своих — уже из Серегиной жизни, и напряжение сошло на нет.
Тем более что и вино текло рекой — даже Михайленко выпил уже бокала четыре, и щеки у него горели, а на лбу выступила обильная испарина. Я машинально отметил: тахикардия, давление пляшет. По такому состоянию ему не вино хлестать, а полежать бы в покое…
— А ты почему не пьешь? — с подозрением спросил меня в какой-то момент Лысоткин. — Чего минералкой давишься?
— Так я это… — я сделал вид, что смутился. — Зашился я, Казимир Сигизмундович. Нельзя мне.
— Это правильно, — кивнул он и быстро зыркнул на Михайленко, — это ты молодец. Мне алкаш в аспирантах не нужен.
Однако важно было другое. И Лысоткин, и Михайленко постоянно меня прощупывали на две темы.
Во-первых, действительно ли я был так близок с академиком, особенно в плане совместных исследований, что я успешно подтвердил (разумеется!), выдав несколько интересно звучащих формулировок по антиэйдж-маркерам.
Во-вторых, они периодически крайне нелестно отзывались о Терновском, который якобы настолько присосался в своей карьере к Епиходову, что даже сделал предложение его дочери. При этом они постоянно отслеживали мою реакцию, а я, конечно, кивал, когда нужно, или неодобрительно качал головой. Им этого было достаточно, а более развернутое мое мнение по этому вопросу их не интересовало.
Наконец, я, по всей вероятности, прошел все проверки и отношение Лысоткина ко мне сменилось с «Враждебности» на просто «Неприязнь». Михайленко же я и вовсе очаровал так, что переключил его доминирующее отношение ко мне на «Заинтересованность». Ирина, видя, что я все-таки оказался не пустышкой, а вполне себе перспективным молодым ученым, сменила «Презрение» на «Симпатию».
«Первый этап внедрения можно назвать успешным», — подумал я. В конце концов, кто я для них? Вот именно. Нищий казанский врач, бывший алкоголик, которого зачем-то пригрел проныра Терновский. Чего меня опасаться? Тем более сейчас, когда я практически стал для них неопасным.
— Жалко Сергей Николаича, — вдруг сказал Михайленко и отправил кусочек деликатесной рыбки в рот. — Хороший был мужик. Двадцать лет с этой аневризмой ходил. — Он осекся, поправил себя и торопливо запил большим глотком вина. — Ну… условно двадцать. По картине похоже было. Такие вещи за месяц не вырастают.
Ирина сделала скорбное лицо, но фаланги пальцев у нее на бокале побелели, и я этого не пропустил.
— Плановое клипирование делали? — простодушно спросил я, зная ответ.
Речь шла о заранее запланированной операции, при которой на мой сосуд Михайленко должен был установить титановую клипсу, которая должна была выключить аневризму из кровотока.
— Делали, — кивнул он и печально развел руками. — Я и делал. Чисто, по протоколу. Стенка не выдержала.
— Такое бывает, — слишком трагично сказал Лысоткин и алчно присосался к бокалу с вином.
Бывает, ага. Плановое клипирование, опытный хирург, клиника Ройтберга, в конце концов, и «бывает». Ну-ну.
Я почувствовал, как у меня самого подскочило давление, и замедлил вдох на четыре, задержал на семь, выдохнул медленно, через полусжатые губы на восемь.
— Конечно, бывает, — сдержав эмоции, согласился я. — Не расстраивайтесь, Роман Александрович. Уверен, что вы сделали все, что было в ваших силах. Сергею Николаевичу просто не повезло.
— Так и есть, — кивнул Михайленко. — Иначе и не скажешь, Сережа, ведь сколько подобных операций я сделал? Рутина! И тут такое…
— Роман Александрович до сих пор не отошел, — сказала Ирина и взяла его за руку, лежавшую на столе.
— Ужасная утрата, — лицемерно проговорил Лысоткин.
Я тоже всхлипнул и выдавил:
— Именно Сергей Николаевич подтолкнул меня заниматься наукой… Если бы не он…
— Подтолкнул, — повторил Михайленко. — Сережа, Епиходов многих подтолкнул. Жаль только, что никого, кроме нас с Казиком, не дотолкал, потому что не успел. Дурака Борьку, конечно, мы не считаем, бездарь он. И аферист.
Минут десять они обсуждали всех, к чьей научной карьере я приложил руку, включая очень завидующую мне сейчас Ладу Горобец, а потом замолчали. И тогда я решил осторожно вернуться к интересовавшей меня теме.
— Роман Александрович, — сказал я. — А давление у академика последние месяцы каким было? Скакало?
— Скакало, — кивнул Михайленко не задумываясь и соврал: — Ирина говорила, под двести бывало. Витаминки ему какие-то прописали. Что-то общеукрепляющее: мультивитамины, магний, калий, что-то такое.
Не было у меня такого давления никогда. Но про «витаминки» я помнил. Не только те,