Двадцать два несчастья. Том 11 - Данияр Саматович Сугралинов
— А что за витаминки конкретно, не помните? — спросил я у Ирины, решив до конца выяснить, стоит ли копать в этом направлении.
— Японские какие-то, против старения, — небрежно пожала плечами Ирина. — Да они всегда на столе стояли у солонки с перечницей. Я Сереже просто напоминала, чтобы он не забывал их по утрам за завтраком принимать.
— За завтраком, — повторил я. — Понятно.
Все было почти правдой, кроме одного. Эти БАДы она чуть ли не заставляла меня пить, начиная с августа, а если я забывал, приносила в постель и пичкала. Я, помнится, даже гордился этим, списывал на ее заботу обо мне… А тут «просто напоминала»… Не хочет заострять на этом мое внимание?
— Сереж, а ты чего вдруг спросил? — насторожилась Ирина. Она слишком быстро улыбнулась, а эмпатический модуль показал волнение. Так что я отступил, хотя понимал, что именно в этом направлении и нужно рыть дальше.
— Извините, — сказал я. — Профдеформация. Когда мне рассказывают про чью-то смерть, начинаю интересоваться ее обстоятельствами. Я же наукой занимаюсь, мне интересны все причины смертности. Это плохо?
Она засмеялась, Лысоткин подхватил, и Михайленко выдавил из себя смешок. Я тоже улыбнулся.
— Это абсолютно нормально, Сережа, — сказала Ирина, расслабившись.
— Сразу видно настоящего ученого! — похвалил меня Михайленко одобрительно-фальшивым голосом.
А Лысоткин, разглядывая бокал вина на просвет, задумчиво сказал:
— В таких делах главное не грубить. Организм сам все делает, если его правильно подтолкнуть.
Это он сказал как бы между прочим, но прозвучало двусмысленно. Ирина посмотрела на него удивленно.
— Казимир Сигизмундович… — сказала она.
— Да что я такого сказал? — Лысоткин махнул рукой. — Я в общем смысле. Давление у всех скачет, особенно после шестидесяти. Возраст, сосуды, осенняя хандра, стресс — собери все в одно, и может унести человека.
— Правильно подтолкнуть организм… — задумчиво повторил я. — Интересная формулировка. Очень верная. Как подтолкнешь, туда и направится.
— Казик образно, — прогудел Михайленко. — У людей в возрасте все и так на грани, любая мелочь срабатывает. Стресс, погода, переутомление. У Сергея Николаича последние месяцы было все сразу.
Стресс… Был стресс, конечно, куда без него, если ты много работаешь и каждый день оперируешь, дома капризная молодая жена, требующая внимания, а еще дети не хотят с тобой общаться. Не говоря уже о склоках в научных кругах, где своих подковерных игр всегда хватало. Но это все было привычно.
— Понимаешь, Сережа, — устало сказала Ирина, не отрывая глаз от бокала в руке. — Сергей Николаевич сильно страдал после смерти первой жены Беллы. Я всегда понимала, что он не будет любить меня так же, как ее. А тут еще дети от него отвернулись. У него сын в Чехии, тот вообще его проклял. Дочь Маруся, ну, ты ее знаешь… Та еще хуже себя повела. Все это раздирало его, и когда он уставший приходил домой… срывался на мне. Так что, даже если бы он не пошел на операцию… если бы еще пару месяцев так пожил, он бы и без аневризмы лопнул.
Ирина, конечно, сильно преувеличивала. Я никогда не повышал на нее голос и уж тем более не поднимал руку. Но, бывало, когда сильно уставал после работы, просто просил оставить меня в одиночестве. Возможно, в глазах молодой женщины, дожидавшейся мужа с работы, это выглядело как «срывался на мне». Но я просто желал в такие моменты немного покоя, чтобы дать утомленному мозгу передышку.
В этот момент Ирина отставила бокал, положила локти на стол и спрятала лицо в ладонях. Эмпатический модуль подтвердил, что она не играет и искренне жалеет покойного мужа, то есть меня, и это был первый ее живой жест за вечер. И первый момент, когда я ее против собственной воли на секунду тоже пожалел.
— Понимаю, Ирина Павловна, — сказал я. — Сочувствую вам.
— Спасибо. — Она кивнула.
Я взял свой стакан и сделал глоток минералки, после чего копнул в другую сторону:
— Слушайте, Роман Александрович… Казимир Сигизмундович… А что вообще от меня нужно? По-честному. Я, конечно, подумаю еще про то, чтобы перейти под ваше научное руководство, но вы же не только за этим меня пригласили.
Ирина заливисто рассмеялась.
— Сереж, ну ты и жук! А не такой простой, оказывается!
Лысоткин подмигнул ей и повернулся ко мне.
— Молодец, парень, — сказал он. — Прямо, в лоб и по делу. Что ж, по делу так по делу. Видишь ли, Сергей Николаевич Епиходов всю жизнь работал как старая школа: часть данных в институте, часть дома, часть разбросана по ученикам в каких-то полевых дневниках и лабораторных журналах. Тебе, как ученику, он тоже что-то передал, ты же показывал накануне на совете по Кабановичу? Ну вот, подозреваем, что ты не все показал, что у тебя есть и еще данные и идеи, так? Да ты и сегодня нам это подтвердил. Но самому тебе не пробиться, а Терновский дурак, у него много врагов. С нами у тебя, Сережа, большой шанс вознестись быстро и надежно. С Борькой — хрена лысого. Я доступно изъясняюсь?
— То есть вам нужны эти материалы?
— Нам нужны, Сережа, нам, — вальяжно поправил меня Михайленко.
— Материалы есть, — сказал я. — Но не в Москве.
— Где? — мгновенно спросил Лысоткин.
— В надежном месте. Казимир Сигизмундович, я не идиот. Отдам вам материалы, и на фиг я вам не сдался. Все, что вас интересует, находится здесь, — сказал я, показав на свою голову, и посмотрел Лысоткину в глаза.
На секунду там вспыхнуло что-то, что эмпатический модуль обозначил коротко: злобную алчность. И вот это меня заинтересовало больше всего. Лысоткин и Михайленко неизменно демонстрировали, что у них ассоциируется с моими данными: власть, могущество и богатство. Похоже, за пару часов за столом с ними я выяснил больше, чем ребята Караянниса за месяц.
— Хорошо, Сережа, — медленно сказал Лысоткин. — Мы это уважаем. Когда у нас будет договоренность, мы поработаем вместе. Соавторство, доли, все по-человечески, по-людски.
— Все будет как полагается, — добавил Михайленко, не уточнив, как именно, по его разумению, полагается.
— Должность,