Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Ночью я почти не спал. Кажется, уснул только под утро, а до этого лежал на спине и слушал, как дышит Лера и как Барон у двери перебирает во сне лапами. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, и я два раза переворачивал его, хотя знал, что там ничего нового нет. Там было старое: «Ответ от имени: Викторов».

Мысли шли одна на другую, и каждая сталкивала предыдущую.

Кто мог ответить офису за меня? Каспарян? Каспарян много чего мог, он и меня в ноябре сумел убрать с доски. Только для ответа в служебном канале нужен ключ размером с портсигар и контрольные фразы из архива, и без них Вельский ничего не подтвердит. Вельского я брал сам, после двух бесед, и Каспаряну он этот ключ не отдал бы, для него Каспарян чужой человек. Подделка? Я перебрал в голове, как этот канал устроен, и вышло, что подделать его практически невозможно. Я его так устраивал, чтобы было невозможно, и тогда этим очень гордился.

Оставалось третье, и думать его не хотелось. Что тело Максима Викторова не утонуло. Что его вытащили с двадцати трёх метров, откачали, и там, в нём, теперь живёт кто-то другой, какой-то второй я. Я лежал и говорил себе: бред. Потом вспомнил, где лежу, в чьём теле и под каким одеялом, и честно поправил: бред ровно такой же, как моё собственное переселение в Гену. Одно с другим спорить не могло.

Ладно, допустим. Тогда почему он молчит? Почти год ни слова, ни одного появления, ни фотографии, ни звонка бабушке, а тут вдруг сорок два миллиона подрядчику на склад. Я бы так не сделал. Если бы я очнулся тогда, в ноябре, после двадцати трёх метров, в своём теле, я бы действовал с первого дня: юристы, банки, Каспарян, газеты. Я бы не стал год ждать, чтобы потом согласовать досрочный платёж за металл. Значит, это либо не я, либо я, только какой-то другой, и второе было хуже первого.

Лера повернулась во сне и положила руку мне на грудь, и я перестал ворочаться, чтобы её не разбудить.

И почему-то вспомнил Аркадия Львовича Шульмана. Старого физика, которого я в самую первую свою зиму в этом теле вёз из Серпухова в Петербург, семьсот пятьдесят километров по снежной каше. Он всю дорогу рассказывал мне про кота в ящике и про миры, которые расщепляются на каждой развилке, а под Тверью показал пальцем на поворот к заправке и спросил:

«Вопрос только в том, Геннадий, кто из всех этих версий „вас“ является настоящей? Та, что свернула, или та, что поехала прямо?»

Тогда я думал, что он про меня и Гену. Теперь выходило, что, может быть, и про другого меня, который где-то поехал прямо.

Кажется, на этой мысли я и уснул.

* * *

К девяти я успел. Отец встретил меня на даче, у лестницы, так, будто я опоздал: инструмент уже лежал на дорожке, а перчатки он успел надеть и снять. Лестница стояла у того края, с которого мы неделю назад начинали крышу, и на колене у него была свежая рыжая полоса, ржавчина с верхней ступеньки.

— Я же говорил, не лезь без меня, — сказал я вместо «здравствуй».

— Я и не лез. Проверял, стоит ли.

— Для этого обязательно наверху стоять?

— Снизу она у меня всю зиму стояла. Снизу проверено.

Он отряхнул колено, и полоса от этого стала только шире. Свои перчатки я достал из багажника, они пролежали там со вчера и внутри были холодные, пальцы в них согрелись только на второй секции жёлоба.

Работы, по его словам, было на час. Жёлоб он разложил на земле вдоль стены ещё вчера, три секции и угол с воронкой, рядом на клеёнке лежали кронштейны, зелёные, все двенадцать, и коробка с саморезами, а по лобовой доске карандашом шли отметки под кронштейны, через шестьдесят сантиметров, с уклоном к углу, где уже висела труба, зелёная, под цвет. Трубу он навесил утром, пока меня ждал, она невысокая, с земли. Отметки доходили до середины стены и обрывались: дальше было не достать, и туда он без меня не полез, в этом он не соврал.

— Кронштейны на мне, — напомнил он. — Ты держишь и подаёшь.

Руки у нас договорились ещё неделю назад, на крыше, и работа пошла сама. Он ставил кронштейн, я подавал следующий, на шестом отметка попала в стык досок, и он молча сдвинул её на десять сантиметров, а с ней и все дальше. Разговор начался где-то между седьмым и восьмым, и я не сразу понял, что это разговор.

— Я вчера сюда один приехал, — сказал отец, не отрываясь от шуруповёрта. — Отметки ставить. Поставил и сел на крыльцо. Сижу, темно уже, и думаю: завтра Гена приедет. И так мне, знаешь, хорошо стало, что я час сидел. Замёрз как собака.

— Мог бы в доме посидеть.

— В доме не то. С крыльца стену видно.

Он сказал это и взял у меня следующий кронштейн.

Длинную секцию мы поднимали вдвоём, он с лестницы, я со стремянки, и первые две минуты ушли на то, что «чуть на себя» каждый тянул к своему концу. Когда секция наконец встала в кронштейны, отец её не отпустил. Он держал свой край и смотрел в жёлоб, как будто там было что-то написано.

— Я сорок лет людей учу, — сказал он. — Наладчиков, слесарей, мастеров, технологов. Каждому показывал, как держать и куда смотреть. Чужих ребят, Ген. Я по ним всю жизнь знал, как это бывает, когда у человека в руках начинает получаться. А как это со своим, не знал. Вот сейчас узнаю. В шестьдесят семь лет.

Я держал жёлоб на поднятых руках, ладони в перчатках горели, и опустить их было нельзя, и ответить сразу тоже не получилось. Горло не пустило.

— Я тоже не знал, — сказал я. — У меня отца не было. До тебя.

Это было правдой дважды. Мальчику в Алексине, который спрашивал у матери, когда приедет папа, и Максу, от которого отец ушёл, когда тот ещё не умел читать. Я ответил за обоих, а рассказать ему про второго не мог, и от этого слова вышли короче, чем были внутри.

Отец ничего не сказал. Он защёлкнул скобу, потом вторую, и только на третьей сказал, глядя на неё:

—