Боярский сын. Дружинник. Часть 2 - Алексей Владимирович Калинин
Князь начал мерить шагами кабинет. Глеб следил за ним, сжимая кулаки так, что кожа на костяшках побелела.
— И мне плевать на то, кто там кому сломал ногу! — Фрол Терентьевич остановился. — Думаешь, Романовы с Ярославскими будут друг другу глотки резать? Увы, но вынужден тебя разочаровать! У меня уже есть информация о прошедших переговорах между Святославом и Аркадием! И в эти дела не стоит лезть! Наш род всегда держался в стороне от раздоров и склок, был образцом достоинства. А ты… Теперь любой боярин может ткнуть в меня пальцем на ассамблее: «Смотрите, у того князя сынок профукал родовой перстень в карты! Хорошая же смена подрастает!»
Князь вздохнул и провел ладонями по лицу.
— Слушай сюда, — отчеканил он. — Забудь про Ярославских. Они сейчас не твой уровень. Тебе нужно спасти остатки репутации. Завтра же ты подойдешь к Любаве Шумиловой. Поблагодаришь её за «благородный жест». Сделаешь вид, что это была твоя хитрая игра — проверить её характер перед возможным предложением руки и сердца. И преподнесешь ей подарок. Дорогой. Закажешь брошь с сапфирами в фирме Фаберже. Понял?
Глеб судорожно закивал. Поёжился, чувствуя, как по спине течет холодный пот.
— Понял, отец…
— И чтобы я больше никогда, слышишь, никогда не слышал, что ты ставишь реликвии на сукно! — рыкнул князь. — Еще один подобный финт, и я лично вычеркну твое имя из родового древа.
Глеб сглотнул. Нужно было срочно перевести тему, сместить фокус гнева отца.
— А… а что с Чернобаем? — рискнул спросить он. — Как этот ублюдок уехал в сторону Финляндии, так о нём ни слуху, ни духу.
Фрол Терентьевич несколько секунд смотрел на сына с таким досадливым выражением, будто вляпался в навоз. Он видел манипуляцию сына. Однако, тоже не стоило перегибать палку с наказанием. Вон как протрезвел!
— Чернобай работает. Он обещал, что как только надумает появиться, то ты первым об этом узнаешь. И почуешь.
— Может… может, без него и лучше? — пискнул Глеб. — Он жуткий, прямо мураши по коже бегут от его глаз.
Князь брезгливо скривился и махнул рукой, указывая на дверь.
— Иди спать. И чтобы до завтра на глаза не попадался! Мне нужно подумать — за какие грехи боги послали мне такого наследника.
Глеб вскочил, едва не опрокинул кресло, и пулей вылетел из кабинета. Фрол Терентьевич остался один. Он подошёл к высокому окну, вгляделся в стылую тьму сада.
— Мальчишка… — процедил он сквозь зубы, думая об Елисее. — Дай только срок. Я покажу, как позорить род Долгополых!
* * *
Утро встретило меня серым небом за окном и запахом свежезаваренного чая, который тонкой струйкой тянулся из коридора. В родительском особняке даже воздух был другим — он пах полированным деревом, старыми книгами, тонким парфюмом и чем-то неуловимо домашним, надёжным.
Я потянулся до хруста в позвонках. Тело гудело приятной, сытой истомой. Справа и слева от меня, запутавшись в шелковых простынях, сопели две причины моего отличного настроения.
Маланья и Глафира. Жаркие, гибкие, пахнущие мускусом и сладкими духами. Вчера ночью, когда я вернулся в свою старую комнату после всех этих политических танцев с Романовыми, девчонки решили доказать мне, как сильно они соскучились по молодому барину. Доказали. И не раз. Внутренний старик-ведарь довольно крякнул: молодое тело стало чертовски приятным бонусом к перерождению.
Осторожно, чтобы не разбудить спящих красавиц, я выбрался из кровати. Накинул халат.
Первым делом нужно было проведать Ярика.
В коридоре было тихо. Возле комнаты брата всё так же торчал гвардеец, который вытянулся при моем появлении. Я ему приветливо кивнул и толкнул дверь.
В спальне Яромир лежал на спине. Бледный, как свежевыстиранная простыня, но на скулах уже пробивался легкий, здоровый румянец. Его правая нога покоилась на специальном валике, укутанная полотенцем. А на прикроватном столике стояла пустая тарелка из-под каши. Значит, жрать хочет. А если солдат хочет жрать, то он будет жить. Взглянул на меня, когда я вошёл.
— О, герой дня изволил проснуться, — усмехнулся я, присаживаясь на край стула. — Как самочувствие? Выглядишь уже почти как человек, а не как унылая какашка. Кстати, о какашках — может тебе утку притащить или бутылочку с широким горлышком?
— Ещё немного подобной заботы, мелкий, — прохрипел он. — И я встану, чтобы отвесить тебе такого пенделя, что ты до Академии лететь будешь. И даже боль в ноге стерплю, не сомневайся.
— Я в твоей дурости никогда не сомневался, — хлопнул я его по плечу. — Лечись давай, боевик. Нам ещё твою свадьбу гулять, а хромой жених у алтаря — это не эстетично. Свидетели заприкалывают.
— Пошёл ты… в столовую, — буркнул Ярик, но уголки его губ дрогнули в улыбке. — Там внизу отец ждёт. Недавно заходил и спрашивал, когда ты свою задницу от кровати оторвешь? Мирослава тоже там. Иди, а то всё остынет. Будешь холодной овсянкой травиться!
— Ладно, не скучай. Если забегу в магазин, то куплю тебе «Барбарисок»!
Я усмехнулся и оставил брата переваривать кашу и целительскую магию.
Спустился вниз по широкой лестнице. Малая столовая была залита весенним светом. За столом сидел отец, Святослав Васильевич, и его жена Мирослава — женщина с карими глазами и неизменно мягкой улыбкой. Она всегда умудрялась сглаживать острые углы в нашем суровом мужском царстве.
— Доброе утро, — я подошел и церемонно поклонился, после чего плюхнулся на своё место. — Ярик бодрится. Обещает мне скоро пенделя отвесить. Значит, идет на поправку.
— Ох уж эти ваши мужские игры, — покачала головой Мирослава, пододвигая ко мне глубокую тарелку с овсянкой на сливках и корзинку с горячими булочками. — Ты бы его не дразнил, Елисей. Ему больно, он на нервах.
— Только ради него и стараюсь. Спортивная злость ускоряет регенерацию. А это доказанный научный факт, — улыбнулся я, принимаясь за еду.
Отец пил крепкий черный чай и поглядывал на меня поверх края чашки с золотой каемочкой. Я кожей чувствовал, что он хочет о чём-то спросить, но выдерживает гроссмейстерскую паузу. Наконец, со стуком поставил чашку на блюдце.
— Елисей. Я хотел поговорить о твоей базе в Балашихе. Как там дела? Справляешься?
Я отправил в рот ложку каши, тщательно прожевал, и только потом ответил:
— Нормально,