Двадцать два несчастья. Том 11 - Данияр Саматович Сугралинов

Но это решаемо.

Я якобы удивленно посмотрел на него и спросил:

— Скажите, пожалуйста, вы, случайно, не Чемоданников?

— Чемоданников, — еще более удивленно сказал Пашка.

— Павел Валентинович?

— Ну да, а вы откуда меня знаете?

— Да вот присмотрелся и понял, что знаю вас. Представляете, я ученик Епиходова, Сергея Николаевича. Меня, кстати, тоже зовут Епиходов Сергей Николаевич, я его полный тезка. Сейчас работаю с его дочерью Марусей в его научной школе в НИИ нейрохирургии. Мы очень много с ним общались, и он мне когда-то даже показывал семейные фотографии. Я запомнил ваше лицо, ведь память у меня почти идеальная. Сергей Николаевич рассказывал, что вы Чемоданников, что у вас золотые руки, а жена у вас Симочка.

— Вот это да! — Челюсть у Чемоданникова буквально отпала. Он несколько мгновений изумленно пялился на меня, а затем опять жадно припал к стакану. — А что он еще говорил? И как это? Почему я тебя не знаю? — Он перешел сразу на ты. В этом был весь Пашка, который проработал всю жизнь завгаром и никогда не церемонился.

— Да, мы часто общались, когда он в Казань приезжал, — сказал я. — Я-то из Казани, работаю тоже нейрохирургом. А сейчас поступил в аспирантуру к профессору Терновскому.

— К Борьке? — удивленно сказал Пашка. — Ну, это вообще такое, даже кому скажи — не поверят. Расскажу вечером Симочке — она обалдеет.

Я улыбнулся:

— Да, жизнь такая непредсказуемая штука…

— Эх, был у меня такой дружаня хороший, Серега. Знаешь, мы с ним сколько в баню ходили! — сказал Пашка, ударившись в воспоминания. — И к нему на дачу в баню ездили, и к моему свояку. Он в деревне живет, у него хорошая баня по-черному. Но больше всего мы с ним любили ходить сюда, в Сандуны, только по воскресеньям. А сейчас в воскресенье я не могу: к нам гости должны приехать, вот Сима и отпустила меня во вторник. Ну, так получилось…

Он вздохнул и удрученно покачал головой:

— Короче, скажу так: очень жаль, что мой дружбан Серега так рано умер. Не должен был он умирать. Здоровый лоб, всегда занимался своим здоровьем, работал, жил на полную катушку — и тут на тебе! Какая-то хреновина в голове. И он согласился на эту долбаную операцию и уже из нее не вышел. А я считаю, не надо было ему идти под нож, — резко сказал Пашка и так сердито хлопнул стаканом по столу, что удар прозвучал глухо и часть кваса расплескалась.

Я кивнул, будучи абсолютно солидарен со старым другом. Мне теперь тоже казалось, что если бы я тогда не согласился на операцию, до сих пор жил бы спокойно.

Хотя с другой стороны — а почему я должен об этом жалеть? Ведь я попал в молодое тело и могу прожить вторую жизнь заново. Да еще у меня теперь есть волшебная Система. Ну остался бы я в прошлой жизни, сколько активной жизни мне оставалось? Ну, может, год, может, десять, но не больше. А так впереди еще как минимум лет сорок, а то и больше, нормальной, полноценной и, я надеюсь, счастливой жизни.

— И странно умер Серега, — сказал Пашка, выведя меня из задумчивости. Обнаружив во мне соратника своего друга, он начал изливать накипевшее. — Я же его тогда уговаривал. А все началось с того, когда он женился на этой сучке. Вот не надо было ему! Эта дрянь такая… Эх! У него ведь до Ирины была хорошая баба, Белла, прямо шик, а не баба. Золото! Ну так найди ты другую похожую. Там у него лаборантки были такие, что ух, — одна такая жопастенькая м-м-м… А зачем ему сдалась эта молодая вертихвостка? Ну вот и результат. Где теперь Сергуня? Нету его. Зато эта тварь теперь как королева в его квартире, все ей досталось, и на все его счета она наложила лапу. Надюха говорила, детям его вообще ничего не перепало. Представляешь, вообще ничего. Как он мог ни завещания не написать, ничего… — все ворчал и ворчал Пашка.

Я слушал его, и на сердце становилось все тяжелей и тяжелей. Вся та легкость, которую принесло первое банное парение, начала уходить, и я понимал, что да, накосячил в прошлой жизни по-крупному. Но ничего, я еще все изменю.

— И ты знаешь, — сказал вдруг Пашка, — когда началось расследование, приходили от адвоката мужики, я им все рассказал. А недавно мне сама Ирина вдруг позвонила и просила срочно встретиться, а я не стал. Не хочу. На хрен она мне нужна. Мерзкая баба, от нее можно ожидать всего…

Мы еще немного поговорили, дважды сходили вместе в парилку. Я все хотел расспросить его про обстоятельства смерти академика, но наобум брякать было неудобно.

В парилке Пашка действительно садился пониже, сидел недолго и выходил раньше других — без геройства, как и говорил.

Я наблюдал за его состоянием на всякий случай. Пульс у него возвращался к норме дольше, чем у мужиков рядом такого же возраста, и при контрастной купели проскакивали те самые перебои сердечного ритма.

Когда время вышло, я начал прощаться. И в последний момент, уже у выхода, решил, что добился достаточного доверия и можно сказать то, что хотел.

Остановившись, я сказал:

— Павел Валентинович, послушайте. Я вам одну вещь скажу, вы только не отмахивайтесь, потому что это серьезно.

— Слушаю, — кивнул он.

— Сходите к кардиологу. Не к терапевту в поликлинику, а к нормальному. Объясните, что чувствуете, как «сердце шалит». Попросите ЭКГ, эхо, и главное — Холтер на сутки. И биохимию пусть проверят вам: холестерин и глюкозу. Если в роду у мужиков были ранние инфаркты — обязательно скажите врачу. В баню ходите на здоровье, только без подвигов. На верхний полок не лезьте, между заходами отдыхайте подольше. И с кваса и пива переходите на травяной чаек, ту же ромашку или пустырник. Успокаивают. А кофе, если пьете, пока уберите, до приема у кардиолога.

— Да чего я туда попрусь? — отмахнулся Пашка. — Симочка тоже каждый день песни поет, мол, сходи да сходи. А зачем? Я свой организм лучше любого доктора знаю.

— Это и страшно, — сказал я. — Когда человек начинает чувствовать свое сердце регулярно, это уже сигнал. Такое часто заканчивается резко, без предупреждения, Павел Валентинович. Поэтому сделайте, что я вам сказал, прошу. Не бойтесь, ничего смертельного у вас не найдут, но пропишут то, что продлит вам жизнь на десятилетия.

Чемоданников внимательно посмотрел на