Рассвет новой эры - Роман Смирнов
Он говорил это тихо, задумчиво, глядя на карту, и Молотов, стоя рядом, понимал, о чём хозяин не договаривает, о том же, о чём тот думал всё последнее время: о том, чтоб держалось и без него. И круг этот, сшитый выгодой, был как раз из того, что могло держаться без хозяина, потому и радовал его больше иных громких дел.
— Переживёт, — согласился Молотов. — Ежели считать не разучимся. А считать, Иосиф, мы пока умеем.
— Умеем, — сказал Сталин. — На том и стоим.
И оба они постояли ещё у карты, два немолодых человека, глядя на сшитую ими Европу, по которой в этот час шли, переплетаясь, эшелоны с углём, сталью, станками и хлебом, шли и связывали всё туже тот круг, что давал теперь не отвлечённую дружбу, а вещи, которыми живёт человек, и оттого держался прочно, и обещал держаться долго, дольше тех, кто его завязал.
Глава 5
За океаном
Всякий свой проигрыш Даллес разбирал, как механик разбирает заглохший мотор, без досады, дотошно, доискиваясь, где именно не сошлось. Честолюбие в нём давно перегорело, обиды он себе не позволял; а вот непонимания не терпел, потому что непонятое — это всегда чужая фигура на доске, которую ты проглядел.
Должности в правительстве Даллес не занимал: он был человек партии, а не кабинета, юрист, каких мало, да давний, ещё с прежних лет, знаток чужих столиц и заграничных дел. Но по этой самой части к его слову в Вашингтоне прислушивались больше, чем к иному министру, потому что мало кто видел чужую игру так далеко и так холодно, как он, и оттого, когда затевалось важное против русского, звали и его, невзирая на то, что кресла в правительстве под ним не было.
И вот теперь, сидя в своём вашингтонском кабинете над сводками с той стороны океана, он не понимал, и это его грызло.
За окном стояла ясная американская осень, сытая, спокойная, непричастная к чужому разорению, та самая осень целой, не воевавшей на своей земле страны, которую ни разу не бомбили, у которой не жгли городов и не топтали полей. Америка была богата, богата, как никто в мире, разбогатела на войне ещё пуще, и это богатство Даллес знал наперечёт, до последнего миллиарда, потому что это богатство и было главным его оружием в той новой, тихой войне, что началась, едва отгремела прежняя.
Оружие было хорошее. Деньги. Против русского, вылезшего из войны победителем, но нищим, разорённым, с выжженной дотла половиной страны, деньги казались Даллесу оружием безотказным. У русского была сила, была армия, была занятая половина Европы, но не было денег, а без денег занятую половину не прокормишь, не отстроишь, не удержишь. И вот тут-то, думал Даллес, мы его и возьмём. Не танками, танков у него больше. Не бомбой, бомба есть у обоих, и обжёгшийся на ней мир к ней больше не полезет. А деньгами. Придём с деньгами туда, куда он пришёл со штыком, и посмотрим, чей довод весомее для голодного.
План был красив и прост. Америка объявит на всю Европу — на всю, без изъятия, и на западную свою, и на восточную русскую, что готова помочь. Дать денег, много денег, на восстановление, всем, кто разорён, без разбору, по-христиански, по-соседски. Кредиты, товары, машины — всё, чего у изголодавшейся Европы нет, а у Америки в избытке. И под этой щедрой, безукоризненной вывеской помощи скрыт был расчёт, простой и острый: тот, кто берёт деньги, тот и глядит на дающего. Кто сядет на американский кредит, тот отвернётся от Москвы, потому что нельзя сидеть на двух хлебах разом. И русский круг, эта его новая затея, пять стран, стянутых в один узел, этот круг Даллес надеялся расковырять деньгами изнутри: посулить каждому из пятерых столько, что тот дрогнет, польстится и потянется на запад, к деньгам, прочь от нищей Москвы.
Программу объявили громко, на весь свет, и обставили безукоризненно. Не корысть, а великодушие; не расчёт, а протянутая рука; не «идите к нам от русского», а «поможем всем, кто в нужде, невзирая на лагерь». Маршалл, государственный секретарь, старый генерал, человек сухой и сдержанный, выступил с речью, и речь была хороша: о разорённой Европе, о долге богатого перед бедным, о том, что Америка не делит страждущих на своих и чужих. Слушая его по радио, Даллес мысленно усмехался, потому что знал цену этой безукоризненности: под великодушной вывеской лежал капкан, и капкан был поставлен на русский круг.
Запад кинулся на программу жадно. Разорённые войной, но целые в остальном страны западной Европы потянулись за американскими деньгами наперегонки, и это Даллеса радовало: свои шли в руку сами. А вот с востоком вышла заминка, которой он поначалу не придал значения, а после понял, что в ней-то вся суть.
Русский круг от помощи отказался. И отказался не вразнобой, не так, что один клюнул, другой отвернулся, а разом, дружно, будто по команде, а команда, Даллес в том не сомневался, и была подана из Москвы. Поляк вежливо поблагодарил и отклонил. Чех, деловой, считающий чех, от которого Даллес ждал, что уж он-то, торгаш, на деньги польстится, и тот отклонил, сославшись на обязательства перед кругом. Немец, ручной немец, и спрашивать было нечего: как Москва сказала, так и сделал. Пятеро сказали «нет», и сказали согласно, и в этом согласии Даллес прочёл не робость перед Москвой, а нечто похуже для себя: что круг держится, что он не рассыпается от первого же звона монет, что русский успел связать своих прежде, чем американец успел их поманить.
Маршалл, докладывая президенту об этих отказах, был сдержан и сух, как всегда, и объяснял их русским нажимом, страхом сателлитов перед Москвой. Даллес слушал и молчал, потому что чуял: дело не в страхе. Страх он бы понял и знал бы, как с ним бороться, страх перебивается деньгами да гарантиями. А тут было что-то другое, что деньгами не перебивалось, и вот этого «другого» Даллес пока не ухватил и оттого решил проверить на живом, на пробе, выбрать одного из