Рассвет новой эры - Роман Смирнов

— Это… это другой разговор, господин Молотов, — сказал он, и обиды в голосе уже не было. — Отчего же нам сразу не сказали про завод?

— Оттого, что всему свой черёд, — сказал Молотов. — Круг только пошёл. Сперва надо, чтоб он заработал на том, что есть, а завод — дело не быстрое, его строить год-два. Сказали бы сразу — вы бы сидели и ждали завода, а хлеб бы не растили. А так — растите хлеб, богатеете, и завод вам строится. Одно другому не помеха, а подмога.

Он проводил гостя, и гость уходил присмирев, унося намётку завода, но обиду, Молотов это видел, унёс не всю. Что-то осталось на дне, притихшее, спрятанное за расчётом: взял завод, покорился выгоде, а в глазах не благодарность, а трезвый холодок купца, которого переторговали. Такой не побежит к чужому, покуда здесь ему выгоднее, но и своим не станет, и любить не будет, и чуть выгода качнётся, оглянется. Молотов это понял и отметил про себя: связан — да, а приручён — нет; такого держать на глазу.

А что чужой уже подбирался к венгру — это Молотов знал доподлинно, и оттого разговор про завод вёл не наобум, а бил в точку. Донесли ему: заокеанский, через третьи руки, через нейтралов, через тихих людей без верительных грамот, уже пробовал венгра на зуб. Сулил деньги. Большие деньги, кредит, помощь, не задаром, разумеется, а с тем, чтоб венгр глядел на запад, а не на восток, чтоб откололся потихоньку от круга, стал щёлочкой, в которую потом можно будет запустить палец. И венгр, обиженный своей «сохой да рудником», был как раз тем, на кого такой посул мог лечь. Гордость уязвлена, а тут — деньги, да ещё под разговоры о свободе и равенстве.

Вот отчего Молотов не отмахнулся от венгерской обиды, не осадил гордеца, а выложил ему завод. Потому что знал: обиду эту сейчас же перекупит чужой, ежели её не унять своим. Против американских денег красивыми словами не навоюешь: против денег надо ставить деньги, против посула — посул, только повесомее и повернее. Американец сулит кредит под кабалу — а мы даём завод в собственность. Американец манит свободой на словах — а мы даём выгоду на деле, ту самую, что уже в кармане, а не за морем. И венгр, посчитав, выбрал верное: синицу в руке против журавля за океаном. Так и должно было выйти, и вышло, но вышло не само собой, а оттого, что Молотов знал про чужой посул и успел перебить его своим. Прозевал бы — и была бы трещина.

Оставшись один, Молотов подошёл к окну.

Он думал о том, что вот так, по человеку, по обиде, по цифре, и держится этот круг, и держаться будет, покуда есть кому считать и вовремя латать трещины. Не силой держится, на силе далеко не уедешь, а тем, что всем в нём выгоднее оставаться, чем бежать. Венгр пороптал и остался, потому что посчитал. И чех остался, и поляк, и немец, все посчитали, и у всех вышло, что в круге прибыльнее. А что все нити при этом сходятся в Москву, что московский банк держит их всех на тихом крючке, про то они, может, и догадываются, а сделать ничего не могут, да и не хотят, покуда выгодно.

За окном лежала холодная осенняя Москва. А за нею, за горизонтом, лежал круг — пять стран, сшитых воедино не штыком, а нуждой, торговлей, общим делом, и по бесчисленным дорогам его шли эшелоны: немецкие станки на восток, русская руда на запад, польский уголь, венгерский хлеб, чешские приборы, шли, переплетаясь, связывая всё туже, и всякий эшелон был не просто грузом, а ещё одной ниткой в том узле, который они со Сталиным вязали, чтоб держался и после них.

Была где-то далеко от Москвы, на западной границе, узловая станция, через которую и шёл весь этот кровоток круга, и там, на путях, круг был виден не по сводке, а воочию, живьём, как нигде. Молотов на той станции не бывал, но представлял её себе ясно по донесениям: как днём и ночью идут через неё встречные потоки, не сталкиваясь, разведённые по путям умелой рукой диспетчера. С запада на восток — польский уголь чёрными терриконами в открытых полувагонах, немецкие станки в промасленных ящиках, чешские приборы, венгерский хлеб в пломбированных вагонах. С востока на запад — советская руда, нефть в цистернах, лес — то сырьё, без которого весь этот западный поток и родиться бы не мог. Два потока шли встречь друг другу, круглые сутки, и всякий состав отмечался в бумагах, и бумаги эти стекались в Москву, в тот самый банк, где всё сводилось в единый счёт, и где было видно как на ладони: кто, кому, сколько, чем. Диспетчер на станции разводил поезда по путям, не ведая, что он, простой железнодорожник, разводит на своих стрелках кровь целого союза.

Вечером он докладывал хозяину.

— Ну, как круг? — спросил Сталин, по обыкновению не садясь, прохаживаясь с трубкой. — Держится?

— Держится, — сказал Молотов. — И держится, Иосиф, лучше, чем я ждал. Пошли поставки, работает зачёт, всем выгодно. Даже венгр, что дольше всех кобенился, унялся: завод я ему посулил, общий, на их земле, он и взял. Только ты не думай, что он теперь наш с потрохами. Взял по расчёту, а обиду затаил. Связан — да, крепко. А приручён — нет. Такого на глазу держать придётся.

— Связан — вот и хорошо, а любви нам от него не надо, — сказал Сталин. — Это самое и есть, чего я хотел: чтоб не мы их держали, а они сами держались, потому что врозь хуже. Штык-то мы оставим, куда без него, а стоять будем не на штыке. Затаил обиду — пускай: обида в сытом брюхе не опасна, опасна в голодном. Держи его на глазу, как сам сказал. — Он помолчал, попыхтел трубкой. — А трещины будут. Ты не думай, что раз пошло гладко, так и покатится само. Будут и обиды, и зависть, и чужой полезет отманивать. Заграничный, он не дремлет, он этот наш круг ох как не любит и рад бы его расковырять. Так ты гляди в оба. Всякую трещинку — латай сразу, покуда мала. Дорого нам этот круг достался, беречь надо.

— Берегу, Иосиф, — сказал Молотов. — Гляжу в оба. Латаю.

— Знаю, что глядишь. Оттого и