Рассвет новой эры - Роман Смирнов

недавно упирался и звал тракторы корытами, обошёл их кругом, потрогал, поглядел, и крякнул уважительно. Станки были хороши. Точные, чистой работы, с той чешской аккуратностью, что чувствуется в металле, как чувствуется в человеке порода. Таких своих у Стародуба не было и в скором времени не предвиделось, их надо было бы разрабатывать, ставить, отлаживать месяцами, а то и годами, а тут вот они, готовые, привезли и ставь.

— Гляди ты, — сказал Стародуб мастеру, что стоял рядом. — Чех прислал. Хорош, зараза, что говорить. У нас бы такой не скоро вышел. — Он помолчал, обошёл станок ещё раз. — Вот оно, стало быть, как теперь. Мне чех — станок, а я ему, выходит, что?

— А мы ему руду да нефть, Пётр Захарыч, — отозвался мастер, толковый мужик, читавший газеты. — Круг. Он нам станки, а мы ему сырьё. Без нашей-то руды он и станок этот не отольёт, не из чего будет.

— Круг, — Стародуб примерился к незнакомому слову. — Хитро. Он мне готовое шлёт, я ему сырое. И оба при деле. — Он усмехнулся в усы. — А ведь ладно придумано. Я вот на этих станках трактор сделаю вдвое быстрее, чем на своих сделал бы. А трактор — в поле. А чех за это руду получит, чтоб ещё станков наделать. И всем хорошо.

Он поставил чешские станки на выпуск точных частей для трактора, тех, что своими руками пришлось бы вытачивать долго и с браком, и дело на заводе, и без того пошедшее, пошло ещё спорее. То, что было для Молотова строкой в сводке — «поставки чешской точной механики», — здесь, в уральском цеху, оборачивалось живым: точной деталью, скорым трактором, и через трактор — вспаханным полем, хлебом. Круг, задуманный в московском кабинете, доходил сюда железом, которое можно было потрогать, и работал.

Поляк слал уголь, и уголь этот шёл в топки, в домны, на электростанции, грел, плавил, двигал. Немец слал химию и машины. Всё это вливалось в общее хозяйство, помогало восстановлению, латало прорехи, оставленные войной. Круг давал не отвлечённую дружбу, а вещи, которые можно потрогать: уголь, сталь, станки, хлеб. Круг давал хлеб — в прямом смысле и в переносном.

Но Молотов был не из тех, кто, увидев, что дело пошло, успокаивается. Он знал: там, где выгода, там и зависть, а где зависть, там и трещина. И трещину эту он высматривал зорко, потому что залатать её надо было прежде, чем её высмотрит и в неё полезет чужой.

И трещина обозначилась, как он и ждал, — у венгра. Венгерский представитель приехал в Москву будто бы по текущим делам, по торговым, а на деле — Молотов это сразу учуял — приехал с обидой, и обиду свою вёз, как везут больной зуб, не в силах ни носить, ни выложить. Был он человек неглупый, гордый, из той венгерской породы, что и при самом рождении круга упиралась дольше прочих, входя в него, и упиралась не со зла, а от уязвлённого самолюбия малого народа с большой памятью.

Приняли его хорошо, поговорили о том о сём, о поставках, о планах, а Молотов ждал, когда гость доберётся до того, ради чего приехал. И гость добрался, зайдя, как принято, издалека.

— Хлеб, скот, бокситы, — сказал он, и в голосе его была тонкая горечь. — Вот наша, господин Молотов, доля в общем деле. Хлеб растить да глину копать. А немец делает машины, чех — приборы, поляк даёт уголь и сталь. Им — промышленность, будущее. Нам — соха да рудник. Не обидно ли, скажите? Мы, венгры, не лапотный народ, у нас есть и заводы, и умелые руки, а нас определили в пахари да в рудокопы. Будто мы в этом кругу — не ровня, а так, задворки, огород при большом хозяйстве.

Вот оно, подумал Молотов. Зависть к чужой делянке. Обычная, человеческая, а если её вовремя не унять — из неё-то и вырастает измена, и в неё-то и полезет чужой со своими посулами.

Он не стал спорить в лоб, не стал обижаться, не стал давить. Он был слишком опытен, чтобы отвечать на обиду обидой. Он ответил расчётом, потому что расчёт был единственным языком, на котором тут стоило говорить.

— Обидно, говорите, — сказал он ровно. — А давайте, любезнейший, не про обиду, а про цифры. Обида — материя дорогая, а хлеб дешевле. Скажите-ка мне: сколько ваш венгерский хлеб стоил до круга, когда вы его продавали, кому придётся, на тесном своём рынке, толкаясь локтями с румыном да с поляком, сбивая цену? И сколько он стоит нынче, когда у вас разом полкруга покупателей, когда мы берём у вас всё, что вырастите, по твёрдой цене, не торгуясь? Посчитайте разницу. Вы её посчитали?

Гость замялся: разницу он, видно, посчитал, и разница была не в пользу обиды.

— Посчитали, — сказал Молотов, не дожидаясь ответа. — Я вижу, что посчитали. Ваш хлеб нынче стоит вдвое против прежнего, и берут его весь, до зерна. Ваши бокситы, которые прежде некуда было девать, нынче идут нарасхват, потому что немцу нужен ваш глинозём для его машин. Вы стали богаче в круге, чем были порознь, и это факт, а не обида. Так о чём мы говорим? О том, что вам обидно быть богатым?

Гость молчал.

— Теперь про заводы, — продолжал Молотов, и голос его смягчился, потому что после кнута полагался и пряник. — Вы говорите — вам одну соху дали. Неправда. Вам дали то, в чём вы сильнее прочих сегодня, чтоб круг заработал сразу, не ждал. Но круг — дело растущее. Кто сказал, что делянки розданы навеки? Будет и вам промышленность, будет, дайте срок. Вот, к слову. — Он выдвинул ящик стола, достал бумагу, положил перед гостем. — Тут намётка: построить у вас, в Венгрии, завод. Общий, на средства круга, с немецкими машинами, с нашим сырьём. Большой завод. Будет он ваш, на вашей земле, и работать будет на весь круг, а не на вас одних, оттого и строить его будем сообща, а не вам одним тянуть, что вам не по карману. Вот вам и промышленность. Не задворки, а полноправная часть, у которой и хлеб, и завод. Что скажете?

Гость взял бумагу, вчитался, и лицо его, кислое, обиженное, стало понемногу проясняться. Он был купец в душе, как всякий представитель малого торгового народа, и цифры на него действовали вернее слов. Завод. Общий, но на его земле. С чужими деньгами и чужими машинами, а