Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Поздно вечером она спустилась за водой, босиком, и я слышал, как она на кухне открыла кран и что-то сказала Барону. Телефон на тумбочке загорелся. Ройтман. В такое время он не звонил никогда.

* * *

— Я вас не разбудил? Хорошо. — Голос у него был дневной, собранный, он не извинялся за час. — Геннадий, я нашёл то, о чем вы просили. По открытым источникам, как договаривались. Но сначала послушайте историю, имя потом. Иначе вы будете слушать имя, а не историю.

Я сел на кровати, потом встал и отошёл к окну, босиком по холодному полу. За окном горел свет над КПП посёлка, и охранник Тимур шёл под дороге с фонариком.

— В двадцатом году, в начале, в аэропорту Манилы задержали женщину. Россиянка, имя в заметке Вероника, с ребёнком, ребёнку около трёх. В сумочке, которую она везла, нашли наркотики. Это написано в заметке, одной, в манильской газете на английском, и я её нашёл в архиве. Там же версия защиты: сумочку её попросили передать, и что внутри, она не знала. Это, Геннадий, версия защиты, не факт. Газетная заметка невиновность не доказывает, и я вам её пересказываю как газетную заметку.

— Понял.

— Второй источник. Весной того же года, когда всё закрылось, была история про деда, который через консульство вывозил из Манилы внука трёх лет, одного, вывозным рейсом. Интервью, короткое, в небольшом русском издании. Как ходил, кого просил, сколько ждал и как сумел этого добиться.

— Ребёнка дед забрал, — сказал Ройтман. — А вот дочь не смог.

— Она до сих пор там?

— По последним сведениям — да.

Я перестал слышать, что Лера говорит из кухни.

— Геннадий. Фамилия деда — Ракитин. И там осталась его дочь.

Я ничего не ответил, и Ройтман не торопил. Внизу Лера закрыла кран, и в доме стало тихо, только Тимур за окном дошёл до поворота и фонарик его пропал за забором.

— Насколько это свежее? — спросил я наконец. — Заметка, интервью. Когда?

— Заметка — начало двадцатого, интервью — весна того же года, это я вам сказал. Есть третье, самое короткое. Строка в той же манильской газете, кажется, позапрошлого года: слушание перенесено. Всё. После этого в открытых источниках тишина. И я вас умоляю, не делайте из неё вывод. Когда человек сидит, газете про него писать нечего. Тишина в газете ещё не тишина в тюрьме.

— Значит, седьмой год.

— Если считать с начала двадцатого, то седьмой.

— Адвокат у неё есть?

— В заметке написано «защита», и без фамилии. Есть ли у неё адвокат сегодня? У неё, Геннадий, и слушания сегодня нет.

— А он? Он внука вывез, через консульство, он умеет ходить по кабинетам. Почему дочь не смог?

— Этого в источниках нет. — Он ответил сразу, без паузы, этот вопрос он ждал. — Вы меня спрашиваете, почему отец не смог, а я вам отвечаю: не знаю. Я бы с удовольствием знал. В интервью он о дочери говорит одну фразу. Одну, я вас предупреждаю заранее, чтобы вы не искали вторую. Второй там нет.

— Что ещё?

— Больше ничего, и чтобы вы ночью не достраивали: три бумаги, Геннадий. Три. Остальное надо выяснять, а выяснять — это другая работа и другие люди, по чужим базам я не хожу.

— Пришлите мне всё, что есть.

— Уже отправляю.

Телефон у уха дважды вздрогнул.

— Два файла, с переводом, перевод мой, не судите строго. Читайте утром, не ночью. — Он помолчал. — Геннадий. Вы просили папку, чтобы знать, кто он. Я нашёл, где у него тонко. Спокойной ночи.

Он отключился. Когда я сел, я не заметил. Сидел на краю кровати, ноги на холодном полу, и вставать не хотелось.

Лера поднялась со стаканом, увидела меня и остановилась в дверях.

— Ты же лечь собирался.

— Собирался.

Она поставила стакан на тумбочку рядом с телефоном, села, и ладонь её легла мне на спину между лопаток. Я рассказал ей в три фразы: страховщик, который ведёт дело Викторова, в начале двадцатого потерял дочь в манильском аэропорту, внука трёх лет вывез сам, через консульство, а дочь до сих пор там, и Ройтман нашёл это по моей просьбе.

— Сколько мальчику теперь?

— Девять. Около того.

— А растит он его один?

— Не знаю. Про жену там ничего нет.

— Ты его видел. Какой он?

— Ручку держит колпачком вверх. Чай пьёт в четыре, по часам. Читает даты и ни одной не пропускает.

— Это ты про работу рассказываешь.

— Другого я про него не знаю. До сегодня не знал.

Ладонь на спине не двигалась.

— Ты это сам просил найти.

— Сам.

— Так. — Она не спросила зачем. Взяла стакан, отпила и поставила обратно.

Я представил себе этот рейс. Аэропорт в Маниле, всё закрыто, вывозной борт, очередь из русских с чемоданами, у каждого в этой очереди своё, и жара под сорок. Человек под пятьдесят, с ручкой в нагрудном кармане, держит за руку мальчика, а мальчик спрашивает, где мама, потому что в три года про маму спрашивают каждые десять минут. И что он отвечает. «Мама потом». «Мама прилетит». Он говорил это в очереди, в самолёте, дома, и потом, наверное, повторял шесть лет, каждый раз чуть другими словами, чтобы мальчик не заметил, что слова одни и те же.

Мы с отцом нашлись в этом году, по носу на газетной фотографии, а до это Гена и не знал о существовании отца. Нам для встречи хватило случая. Ракитин, может быть, все эти годы добивается того, чтобы просто сесть напротив своей дочери, и не может.

У лифта на Тверской я сказал Ройтману «хочу знать, кто он», а себе знал зачем: мне нужно было его слабое место, на случай если Ракитин зайдет слишком далеко или передаст какие-то материалы в органы. Ройтман нашёл. У Ракитина это была дочь, Вероника, и сидела она в том же городе, через аэропорт которого я летал продавать Максов кошелёк. А самое неудобное было то, что первые полминуты после «там осталась его дочь» я думал про ангар, что вот теперь понятно, откуда его вопрос про