Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

работал и почему ушёл, и человек из папки садился на место, потому что подходил по строкам. Друзей он туда не пускал, считал это слабостью, другом нельзя управлять, его нельзя уволить за один разговор, он сядет напротив и будет смотреть на тебя, как Панкратов сейчас. Здесь я сидел в «Берёзке» и собирался взять друга, потому что он подходил, по строкам, по графикам на месяц, по двум женщинам за одним столом и по лазури на слове «отчёт». И я не мог отделить одно от другого. Подходил ли он потому, что подходил, или потому, что я был ему должен четыре выгрузки и хотел закрыть счёт. Макс отделил бы это за секунду, в его жизни такого вопроса не стояло, там друзей не было. Здесь был Панкратов с шапкой на столе.

— У меня есть разговор, — сказал я. — Не про деньги. Про работу.

Он поднял глаза от кофе.

— У меня на Калужской, на главной точке, нет человека, который делает то, что ты мне только что рассказал. Люди, запись, график, клиенты, которым надо объяснить так, чтобы не пошли жаловаться, закупки, контроль. Технический директор, так это у нас будет называться. То, что ты двенадцать лет на смене делаешь, оно у меня сейчас лежит на одном человеке, и он не вывозит. Я не прошу у тебя ответ сегодня. Я просто предлагаю работу.

Серое на нём остановилось. Лазурь внизу дрогнула, пошла шире и тут же ушла под серую рябь, и у меня во рту к мокрому асфальту прибавилось кислого. Он положил ладонь на шапку.

— На Калужскую? — Он посмотрел на меня и перевёл глаза в окно, туда, где стояла его машина, и обратно.

— Да, Серега, на Калужскую. Это долгая история, но я сейчас управляющий всей бывшей сети СТО покойного Дроздова. На Калужской сейчас Толя, я его туда с «Диагноста» перекинул, а теперь понимаю, что зря, потому что он там нужен.

— Подожди…

— Подожди… — Ладонь с шапки Панкратов не убрал. — Толя — это Толян твой? Главный по железу, с которым мы на Лужки ездили?

— Он.

— Который мне «бороду» из лески распутывал и говорил: у тебя же камеры, отмотай по записи, где налажал. — Уголок рта у него поехал вверх сам, без спросу. — Я его потом долго вспоминал, Ген. Каждый раз, как у меня в смене кто-нибудь запись не туда отмотает. Он меня «городским» звал. Он первым леща взял, бронзового, и полвечера всем доказывал, что не в «Ленте» его купил, а я за это время одного подлещика вытащил. — Улыбка ушла, ладонь на шапке легла плотнее. — И его, значит, ты с «Диагноста» снял, туда посадил, а теперь на его место зовёшь меня. Он знает, что ты сейчас со мной сидишь?

— Нет ещё.

— Вот. — Он убрал руку, и шапка осталась лежать на столе. — Ген, я в чужую смену не захожу. У нас если оператора пересадили, а ему не сказали, он потом будет сидеть и гадать, за что. Ты ему сначала скажи. А мне дай день. Дома поговорить. Я жене двенадцать лет одно и то же рассказываю, пересменка, графики, граждане, она сама уже может смену вести. А тут приду и скажу: иду к Петрову в автосервис, Петров делает меня техническим директором. Она спросит, что это такое. Я хочу знать, что ей ответить.

— Это то, что ты мне только что рассказал. Вместо операторов механики, вместо граждан клиенты.

— А вместо светофора на Чернышевского?

— Компрессор для третьей точки.

Он не знал, что это такое, и всё-таки усмехнулся.

— Ладно. День. — Он взял шапку, встал и постучал пальцем по столу, два раза. — Я с четырёх. Позвоню сам.

Он ушёл, кофе остался недопитым. Я заплатил за обоих и ещё посидел над своим чаем, который остыл ещё до его прихода. Про «Солярис» я позвонил из машины, Серёга в «Диагносте» сказал, что коробка уже на месте и на Весеннюю он отгонит сам, хозяйка перезванивала дважды. Одно обещание за день я, выходит, выполнил чужими руками, второе ждало меня на Калужской, и там руки нужны были мои.

* * *

На Калужскую я приехал в седьмом часу, когда схлынуло. Работал один пост, у Витька висела «Октавия», Женя, его новый ученик, подавал ему ключи и каждый раз ошибался в размерах, Витёк возвращал и называл другой. Толян сидел в конторе за столом Руслана, перед ним лежал лист записи на завтра, и он сверял его с сегодняшним, водил ручкой по строкам, кто приехал, кто нет.

Я сел на стул, на котором вчера сидел Лёня. Фразу я повторял в машине от самой «Берёзки», и она у меня сложилась ровно, по-деловому.

— Толь. Я хочу тебя вернуть в «Диагност». Сюда поставлю другого человека.

Он дописал строку. Ручку положил вдоль листа.

— Понятно. — Он смотрел на лист. — Значит, не потянул.

И всё. Он взял завтрашний лист и перевернул чистой стороной вверх, как будто разговор о нём самом закончен и можно дальше работать. Вот тут я и услышал, что сказал. После Юры, которого Толян на собеседовании хотел взять, но сомневался, после «в людях так и не научился разбираться», которое он сказал тихо и сам себе, а я тогда отговорился тем, что глаза у Юры бегают, и он мне не поверил. Руки у меня лежали на коленях, и я убрал их в карманы, потому что они хотели дотянуться до листа и перевернуть его обратно.

— Стой. — Я поднялся, сидя это говорить было нельзя. — Я не так сказал. Толян, слушай с начала. Я тебя сюда поставил, потому что тебе верю. А работу устроил так, будто тебя трое. Один у Витька под «Киа», второй с Раисой Михайловной и компрессором, третий на телефоне с мужиком, которому кофе. Ты всё это тянешь, я вчера тут сидел и смотрел. А «Диагност» без тебя стоит. Серёга в «Диагносте» вчера ждал меня у ворот с листом с утра по раньше, две машины на один подъёмник, и развести их не мог, потому что ты это делал в голове, а он даже не знал, что это отдельная работа. «Диагност» наш с тобой с самого начала, с ямы. Прекращай. Ты там нужен и тут нужен. Но там