[ сборник ] - Этот добрый жестокий мир

Кот жалобно заныл.

Костиков хотел было привычно двинуть по ящику, но в груди вновь кольнуло, безысходность давила на плечи, вытесняя воздух. Воздух, ведь он больше не подается во внешний контур! Наоборот, он медленно стравливается, выравнивая давление, чтобы повысить устойчивость внутреннего купола! Как Михаил мог про такое забыть! Космос побери: он умрет не от жажды и тем более не от. голода. Он задохнется!

Кот продолжал мяукать.

И тогда Костиков внезапно понял, что он сам, абсолютно как этот рыжий, тоже запертый без возможности выйти, задыхающийся и смертельно напуганный.

Михаил сполз с дивана, открыл крышку бокса из-под инструментов и позвал:

— Кис-Кис-кис, вылазь, рожа.

— А ты знаешь, наверное, это правильно, что я останусь здесь. Нет, не смейся, я серьезно.

В голове шумело, горло пересохло, каждое слово давалось с трудом. Совсем не говорить Михаил не мог. Это вроде начавшегося бреда — не важно кому и что рассказывать. Можно и вообще никому, а у него-то слушатель есть. Костиков повернул голову — там где-то сидит, зараза рыжая.

— Нет, я ничего не хочу сказать, не подумай. На Земле хорошо. Трава… такая зеленая штука, прямо по грунту растет. Нет, не понимаешь? Да откуда же ты поймешь, если не видел. А небо… представляешь, не черное со звездами, а голубое такое, да. В парках птицы чирикают… тебе бы понравилось. Да…

Костиков замолчал и уставился в темноту. Светильники уже не горели, а едва заметно «тлели», не давая света, разве что отмечали места на стенах. Воздух стравлен настолько, что дышать трудно, тепло тоже ушло: в двух термокостюмах еще ничего, но нос ледяной совсем. Да и пальцы на руках мерзнут, если их не прятать под мышки.

В животе сосущая пустота, во рту неприятная желчная горечь.

А если бы он улетел? Ну, допустим, не случилось бы этого кота, этих наполненных невероятным страхом часов, ничего бы вообще не произошло. Что бы тогда? Долетел бы, прошел недельную реабилитацию в спецпоселении, а дальше… А дальше его ждала бы выделенная государством просторная квартира в доме рядом с замечательным парком, с травой, небом, птицами и — одиночество.

Разве?

А разве нет?

«Вот почему тебе было жалко улетать отсюда. Тут ты нужен, востребован, необходим даже! А там ты никто, пусть и герой первой лунной экспедиции-поселения, вынужденно закончившейся из-за проблем с материалами обшивки купола, — никто не мог предположить, что космос так обойдется с проверенными стократными экспериментами материалами. Да и не суть теперь… Самое главное — люди, а людей ведь не бросили. В надежде вернуться сюда через год законсервировали оборудование, оставили механизмы, машины, оборудование. Но людей вывезли в кратчайшие сроки, пусть и вероятность трещины — полпроцента. Две тысячи семьсот двадцать одного человека».

— А семьсот двадцать второго оставили, понимаешь? А? Да, как и тебя, забыли. Слышишь?

Костиков снова посмотрел вправо, где последний раз видел съежившееся, замершее животное. Хоть и не хотелось отрываться от нагретого телом дивана, поднялся и пошарил. Голова кружилась. Есть! Кот не сопротивлялся, только слабо мякнул.

— А ты мне руку как? Знаешь, как больно? До сих пор.

Он уселся на мгновенно остывший диван, передернулся от холода и запихал кота под куртку.

— Сиди, зараза, раз уж так вышло. Никому неохота оставаться одному.

Это было странное чувство — он снова пригодился. Пусть всего лишь какому-то рыжему коту, пусть совсем ненадолго, но — был нужен. Как и тот ему самому, впрочем.

— Нет, государство у нас хорошее, знаешь: все для людей… Если работаешь честно, без дураков, то и получаешь тоже без дураков. Все бросить и вывезти столько народу, это же безумно дорого и стоит дорогого. Забота… да… а сами мы никак не научимся быть не только полезными и нужными всем, а еще и необходимыми кому-то одному… одной… кому-то. Работаем, работаем… вот. Глубокая мысль, правда?

Кот перестал дрожать и тихонько мурлыкал.

Михаил хмыкнул.

Грустно признаваться самому себе в том, что, пожалуй, это самый подходящий ему конец. Кому он необходим на Земле? Родителей нет уже, даже в двадцать втором веке медицина не всесильна.

А больше и некому «о нем мечтать». Разумеется, о М.И. Костикове вспомнят, когда на миграционке заметят: как вылетевший он отмечался, а как прибывший нет. Не сразу, но вспомнят — через неделю реабилитации и карантина, на земном контроле.

И станет он героем хроники. Конечно, лет двести такого не случалось! И что скажут? Сам остался, роковая случайность, технический сбой или — просто забыли, как вот этого рыжего, — еще что-то? А какая разница?

— Никакой, — сказал Костиков и повторил в темноту. — Никакой нет.

Из груди словно вытащили сердце, так отчего-то было холодно. Михаил разлепил глаза, ощутил потрескавшимися губами кристаллики льда на отросшей щетине усов. Голова была тяжелой, там гулко и мучительно больно стучало. Долгое и хрипучее дыхание с трудом вырывалось между ноющими от мороза зубами. Костиков поднял ко лбу руку и отметил: та непроизвольно тряслась. Вот и все, похоже, финита.

Он пошарил по груди и понял — кот там больше не лежал. Ушел? Куда? И вдруг самым страшным показалось именно это — кот пропал! Неожиданно Костиков понял: и почему не прибил рыжего сразу как тот попался, отчего потом отпустил, зачем согрел. Пока был кот, он, инженер Михаил Илларионович Костиков, не оставался на Луне одиноким.

— Кис-кис-кис, — позвал Михаил — Ко-от.

С сипением вырвавшийся из груди воздух не издал звука, только какой-то писк. Костиков без эмоций отметил — вот, еще и это.

А потом услышал мяуканье. Слабое, тихое, зато абсолютно точно настоящее.

— Кис-кис-кис.

Подняться не получилось, поэтому Михаил просто соскользнул на пол, прислушался и пополз на четвереньках туда, где слышал кота. Голова кружилась, мышцы на руках и ногах лихорадочно тряслись, несколько раз желудок сжимало порывами рвоты, отдавая горечью в сухой рот. Костиков замирал, тяжело дышал и упорно полз дальше. Лишь когда голова уперлась в жесткое покрытие, Михаил остановился, поднял руку и уцепился за поручень. Мысли путались. Так, значит, он приполз к миграционной зоне.

Что это?

Диспетчерская панель тускло светилась. Не веря своим глазам, Костиков, преодолевая мышечную апатию и чудовищную слабость, сумел кое-как подняться и приложил палец к сенсору.

Панель подернулась туманом, а через миг на ней появилось изображение взъерошенного человека.