Система пожирает мир - Дима Гуль

— А если правила решат, что можно убить меня?

— Тогда это будет решение, а не… — Кирилл замолчал. Потом покачал головой. — Я этого делать не стану. Вот тебе слово. Пока ты не навредил никому из наших.

— Договорились, — сказал Артём.

— Договорились. — Кирилл протянул руку, и Артём пожал её. Ладонь у Кирилла была горячая и чуть влажная. — Иди поспи. Завтра длинный день.

Он ушёл, и Артём остался один с лампой. Он подумал, что Кирилл сказал правду, всю, до конца. И что от этого не легче.

Спать он не стал.

Он поднялся на второй этаж и сел на пол у колонны, в стороне от лазарета и от спальных мест. Положил крестовину поперёк колен. Здесь было почти темно, горела только дежурная лампа у лестницы, и людей он слышал, а не видел: шорохи, чей-то кашель, детское бормотание во сне.

Видел он другое.

Здание светилось. Не стенами, не окнами, а людьми. Они лежали под куполом, на скамейках и на сдвинутых матрасах, и каждый светился синим: слабым, неровным, у кого-то почти незаметным, у кого-то яркий. Страх не уходил у них даже во сне. Он тихо мерцал в темноте, семьдесят огоньков, как поле светляков, как окна дома, в котором никто не спит. Тёплое и сладкое тянуло изо всех сторон сразу.

Артём прислонился затылком к колонне и стал считать вдохи. Чужие, по одному. Вдох, выдох, вдох. Воля стояла внутри, тринадцать очков. Она держала. Ему просто нужно было дотянуть до утра.

К четвёртому часу он почти задремал. И ему снова показалось, что где-то глубоко, не ушами, а костями, кто-то стучит: три коротких, пауза, три.

Утро пришло серое, без дождя.

Свет сочился через купол медленно, как вода сквозь марлю, и в нём постепенно проступали лежащие на полу люди: свёрнутые куртки вместо подушек, головы на сумках, чья-то рука поверх одеяла. Синее, горевшее над ними всю ночь, к рассвету потускнело и опустилось ниже. Люди спали, и страх спал вместе с ними.

Артём просидел у колонны до самого света. Спина затекла так, что он не сразу разогнулся. Крестовина лежала поперёк колен, пальцы вокруг неё онемели, и разжимать их пришлось по одному. Стука больше не было. Он ждал его почти до рассвета, пока ждать не стало глупо, и слышал только, как с купола капает вода.

— Руку, — сказала Вера.

Он заметил её, только когда она остановилась рядом: по серому свечению, ровному, без единой дрожи. Она присела на корточки и, не дожидаясь, сама взяла его за запястье. Пальцы у неё были сухие и холодные. На другой руке висели мужские часы с секундной стрелкой, великоватые, с лишней дыркой, наскоро проколотой в ремешке.

Она считала целую минуту. Не пятнадцать секунд на четыре, как учат, а целую, глядя на стрелку и не глядя на него.

— Сорок шесть, — сказала она.

— Как вчера.

— Как вчера. — Она отпустила руку, но не встала. — Кирилл спрашивал, бывает ли такое после боя. Бывает. У марафонцев, у лыжников. Ты не марафонец.

— Нет.

— И не спал.

— Дремал, — сказал Артём.

— Это не одно и то же. — Она посмотрела ему в глаза, близко, как смотрят в зрачки. — Ничего не болит? Локоть, например. Кирилл сказал, там синяк с ладонь.

— Не болит.

— Вот это мне и не нравится, — сказала Вера.

Она замолчала, и Артём понял, что сейчас будет то, чего он ждал со вчерашнего вечера.

— Я вчера сказала, что отвечаю за тебя, — продолжила она. — Сказала, потому что Кирилл давил. Не потому, что знала, что говорю. Мне надо понять, за что я отвечаю.

Слово уже стояло у него во рту, готовое, привычное и гладкое, как галька.

— Потом, — сказал он.

— Нет, — сказала Вера. Негромко и ровно, как говорят ребёнку про лекарство: можно поныть, но выпить придётся. — Не «потом». Не сейчас, тут люди. Но сегодня. Когда дойдём и будет место, где можно говорить. Всё, что ты считаешь, что мне надо знать. Хорошо?

— Ты же видела в котельной.

— Я видела, что ты улыбался. Это видела. — Серые глаза не отпускали. — Хорошо?

Он подумал, что она уже один раз промолчала. Ни Кириллу, ни Максиму. Это стоило ей чего-то, а просила она за это одно слово.

— Хорошо, — сказал Артём.

— Ладно. — Вера встала и отряхнула колени. — Иди поешь. Внизу раздают.

«Атриум» просыпался быстро и тихо, как просыпаются люди, которым вчера сказали, что надо уходить. Никто не жаловался. Хуже: почти никто не говорил. Складывали одеяла, перетягивали сумки, считали бутылки. Женщина в сером пуховике несколько раз подряд сворачивала и разворачивала детскую куртку. Усатый мужик с рабочими руками, в мелких старых ожогах, проверял ремни на носилках, хотя проверил их уже дважды, просто чтобы руки чем-то были заняты.

Лёша раздавал воду. Он сидел за столом у фонтана с тетрадкой и ручкой, а перед ним стояли бутылки: пятилитровые, полуторалитровые, колы и минералки вперемешку. Каждый, кто подходил, называл фамилию, и Лёша ставил галочку и отсчитывал три литра.

— Д-двести тринадцать, — сказал он, когда Артём остановился рядом. — Т-три на каждого. Я два раза пересчитал.

— Семьдесят один на три, — сказал Артём.

— Д-да. — Лёша поправил очки. — Т-ты тоже считаешь?

— Само получается.

— Т-так приятно, когда сходится, — сказал Лёша, и Артём вдруг понял, что тот ночью тоже не спал, и вся эта тетрадка с галочками для него то, за что можно держаться.

Бутылки ему сунули в брезентовую сумку. Тяжёлая, она оттягивала плечо и мешала держать крестовину. Артём переложил её на другую сторону и пошёл искать Максима.

У главного входа, в стороне от очереди, стоял Кирилл. На стеклянной двери перед ним был приклеен лист картона, вырезанный из коробки, белой стороной наружу, и он писал на нём чёрным маркером, большими прямыми буквами:

«АТРИУМ ПУСТОЙ. ВСЕ (71 ЧЕЛ.) УШЛИ В «ВОСТОЧНЫЙ» (ВЫСТАВОЧНЫЙ КОМПЛЕКС, ЗА ОКТЯБРЬСКИМ МОСТОМ, БЛОКПОСТ НА ПРОСПЕКТЕ, КОЛОННА В 16:00). ВОДЫ НЕТ. ЛЕВЫЙ ВХОД ОТКРЫТ. ЧЕТВЁРТЫЙ ДЕНЬ, 9:40».

Он закончил, отступил на шаг и посмотрел. Красное в нём стояло тихое, ровное.

— Если кто-то придёт и никого не найдёт, — сказал он, не оборачиваясь, — хоть будет знать, куда идти. Мне бы такое оставили, я бы обрадовался.

— Хорошо придумал, — сказал Артём.

— Ничего я не придумал. Просто так положено. — Кирилл протянул ему маркер. — Хочешь что-нибудь дописать?

Артём не сразу понял, о чём он. Потом понял.

Он взял маркер. Рука у него вдруг оказалась тяжёлой, как