Система пожирает мир - Дима Гуль

Это было… хорошо.

Это было так хорошо, что он остановился. Захотелось сесть. Ничего не делать. Просто лечь на тёплый асфальт рядом с овчаркой, которая положила морду на хозяйский ботинок, и закрыть глаза. Никто никуда не гнал, никто ничего не требовал. Он сделал шаг, ещё один.

Воля, десять очков, встала у него в груди, как рука на плече. Не толкнула, не потянула. Просто осталась.

Не лечь.

Он стоял, пока не нашёл в себе одну-единственную мысль: Аня. Не картинка, не слово — три удара, пауза, три. Этого хватило. Он пошёл дальше, переступая через вытянутые ноги, мимо мужчины в светлой куртке и велосипеда с поднятыми к небу колёсами. У мужчины на лице была спокойная улыбка.

В десяти метрах существо дымилось и шевелилось. Створки раскрылись, и в проёме он увидел то, что Ника не смогла прочесть: влажный розовый мешок, быстро-быстро пульсирующий. Оно всё ещё дышало. Оно знало, что он тут. Оно не защищалось.

Артём поднял крестовину.

Это было почти хуже, чем в котельной. Там была хоть какая-то борьба: беспомощность, страх. Здесь ничего. Только тихое тепло. Он ударил один раз, сильно, в мешок. Потом ещё. Мешок лопнул. Глыба вздрогнула и затихла.

Дым стоял вокруг, пахло горелым пластиком и чем-то сладковатым. В воздухе вспыхнули строки:

А под ними, чуть ниже, бледнее остальных:

Он прочитал это один раз.

Тридцать один процент. Почти каждый третий. Он не любил такие числа: с ними нельзя было ничего сделать, их нельзя было обойти, выкрутить, отложить. Нить, тонкая и мутная, поднималась над мёртвой глыбой и уже начинала таять. Ждать было нельзя: через минуту её не станет.

Он оглянулся.

На склоне, на красном капоте, крохотная фигурка Ники. Рядом, чуть выше, Тимур. Максим стоял неподвижно, с ружьём у плеча. Сто восемьдесят метров. Они ждали.

Каждое отдельное решение можно оправдать. Он думал об этом уже не как о предупреждении, а как о рецепте: оправдание у него было готово. Мост, сестра, «Восточный», Максим, который ждёт, ничего особенного, просто тридцать один процент. Нужно же как-то переходить реку.

Он положил ладонь на тёплую, мокрую серую плоть, и в голове беззвучно, как галочка в окошке, возникло «да».

Боль пришла вся сразу.

Не та, что он чувствовал бы в бою. Это была боль за все прошедшие двое суток: за локоть, за ночь, за каждый удар, который он не заметил. Она ударила по рукам, по рёбрам, по позвоночнику, будто всё, что он не почувствовал, дожидалось в очереди. Мир сломался: зрение стало белым, потом чёрным, потом снова белым. Из носа что-то потекло, горячее. В ушах стоял звон, высокий и тонкий.

Потом всё рассыпалось на цвета.

Он не сразу понял, что стоит на коленях. Асфальт под ладонями был горячий и шершавый. Дым почти рассеялся. Кровь капала из носа на светлую куртку мёртвого мужчины, и Артём смотрел на неё, пока в ушах не стихло.

— Эй! — донеслось сверху.

Тимур бежал по склону, быстро и легко, красно-белым пятном. За ним, тяжело, шёл Максим. Ника спотыкалась позади, прижимая блокнот к груди.

— Живой? — Тимур затормозил в двух шагах и осёкся. — Блин. У тебя кровь.

— Знаю. — Артём вытер рукавом лицо. — Нормально. Голова кружится.

— Ты шёл, как по парку, — сказал Максим. Он остановился рядом и смотрел не на Артёма, а на мёртвую серую глыбу. — Я смотрел в бинокль. Не бежал, не прятался. Шёл, как будто тебе вообще не страшно.

— Мне и правда не было страшно, — сказал Артём, не поднимая головы.

— А мне было, — сказал Максим. — Я там стоял и думал: сейчас он ляжет, и всё.

Ника подошла последней. Она смотрела на труп, и лицо у неё менялось.

— Строк нет, — сказала она тихо. — Я его читаю и ничего не вижу. Тип, ранг, состояние. Ничего. Только что было, а сейчас нет. Как будто стёрли.

— Может, потому что умер, — предположил Тимур.

— У тех, что вчера ночью, строки висели ещё час после смерти, — ответила Ника.

Артём промолчал.

Теперь он видел их.

Не глазами. Вернее, глазами, но как-то иначе, будто на картинку наложили вторую плёнку. У каждого человека вокруг головы и груди стояло слабое, едва заметное свечение, не цвет и не свет, скорее температура. У Тимура оно было тёплое, рыжевато-розовое, быстрое, пульсирующее: возбуждение, азарт, детская радость от того, что получилось. У Ники совсем другое: холодное, синее, дрожащее, и тянулось от плеч к лицу, как туман над рекой.

Страх.

Он понял это сразу, так же, как понимают без слов, что человеку больно. Она боялась. Не мёртвых, не глыбы. Она боялась его, и это светилось у неё вокруг головы, ярко и ясно, как фонарь.

А потом Артём почувствовал, что хочет подойти ближе.

Не потому, что хотел помочь. Желание было тёплое, глубокое и очень спокойное. Оно шло из той же части живота, где раньше жило «догнать», и пахло оно чем-то вроде горячего хлеба. Ей было страшно, и это было красиво, и ему хотелось встать рядом и погреться.

— У тебя кровь из носа, — сказала Ника.

Она протянула ему платок, мятый, в клетку, и пальцы у неё дрожали. Синий туман вокруг неё стал плотнее.

Артём взял платок, пальцами не коснувшись её руки. И отступил на шаг.

— Спасибо. Мне лучше, правда, — сказал он, глядя куда-то мимо неё.

— Точно? — спросила Ника, не двигаясь с места.

— Да. Ты отойди чуть. Воздух тут тяжёлый, — сказал Артём и зажал платком нос.

Она кивнула и отошла. Артём прижал платок к лицу и смотрел в сторону, на тлеющие остатки Газели. Смотреть на огонь было проще. Огонь был просто огнём.

Рядом стоял Максим.

Артём заметил его последним. Рядом с Тимуром и Никой он выглядел почти пустым: ровное серое свечение, плотное, как мокрая сталь. Но